Дверь открылась, ударившись о стопор.

Тоф вошёл боком: обе руки у него были заняты небольшим колесом и куском оси. Колесо оставило на футболке чёрный след ещё до того, как он дошёл до стола.

— У тебя тонкая линейка есть?

Я показал на нижний ящик.

Он полез туда сам, сначала достал щупы, потом короткий угольник, только с третьей попытки нашёл линейку. Всё это время колесо лежало на краю моего стола, и я дважды сдвигал его подальше от проводов.

— Нел говорит, ось кривая, — сообщил Тоф, приложив линейку к детали. — А она ровная.

— Если она, по-твоему, ровная, зачем линейка?

— Чтобы Нел показать.

Я приложил линейку к оси. У самого конца между металлом и кромкой остался тонкий просвет. Тоф наклонился ниже, прищурился, потом забрал ось и прокатил её по столу. Один конец едва заметно поднялся и снова стукнул по поверхности.

— Кривая.

Тоф прокатил ещё раз, уже медленнее.

— Вчера не качалась.

— Вчера ты её так же проверял?

Тоф вместо ответа снова прокатил ось.

За дверью кто-то позвал Сену; из коридора потянуло запахом горячего хлеба. Я впервые за несколько часов вспомнил, что скоро обед.

Тоф всё ещё смотрел на ось.

— А если молотком?

— Можно. Только согнёшь в другую сторону — лучше не станет.

— Нел сказала не бить.

— Тогда зачем спрашиваешь меня?

Он пожал плечами и сунул ось в карман.

— Потому что ты иногда разрешаешь.

Уже у двери Тоф вспомнил про колесо, вернулся, схватил его и оставил на столе две чёрные дуги. Линейка так и лежала рядом с ящиком.

— Вы её сегодня доделываете?

— Она едет. Только боком.

— Тогда не доделали.

— Едет же.

Тоф ушёл.

Я посмотрел на чёрные следы, нашёл тряпку и стёр их, пока не засохли. На экране всё ещё лежали мои три области, четыре оценочных параметра и график, который перестал красиво совпадать с опытом после того, как я убрал подгонку.

Я сделал ещё один запуск, уже не ради новой кривой, а чтобы проверить зависимость на промежуточной температуре. Пересечение встало между предыдущими режимами, после чего я оставил расчёт и открыл другой учебный блок.

К вечеру я ещё раз вернулся к пластинке и снова закрыл модель, поймав себя на желании «чуть-чуть поправить» один из неизвестных коэффициентов. Хейр всё равно не ответил бы раньше утра. Перед уходом сунул забытую Тофом линейку в карман, чтобы вернуть завтра, и к ужину успел о ней забыть.

Вспомнил, когда полез за салфеткой и вытащил металлическую полоску вместо неё.

Иса посмотрела на линейку, на меня и ничего не спросила. Просто подвинула салфетки ближе.

Утром линейку пришлось занести Тофу до учебного центра. Его дома не оказалось; Нел сидела на ступеньке у мастерской и очищала старую втулку тонкой проволокой.

— Это ваше.

Она положила проволоку на колено и взяла линейку.

— Мы новую ось сделали.

Тележка стояла возле стены. Переднее колесо всё ещё смотрело чуть в сторону, но заметно меньше, чем вчера.

— Старую выпрямить не получилось?

— Получилось. Потом опять повело.

Нел вернулась к втулке. На дне тележки лежали два камня, к борту была привязана длинная верёвка; зачем всё это им понадобилось, я так и не спросил.

В учебном центре меня уже ждал пакет из Хейра: журнал воспроизведения, несколько реконструкций, отдельная карта состава и исходные файлы измерений. Их установка отличалась от нашей, поэтому первые страницы занимало скучное и необходимое сравнение режимов — какие параметры воспроизведены напрямую, какие пересчитаны, где остался допустимый разброс.

Я сначала прочитал эти страницы и только потом открыл реконструкцию.

На грубом масштабе всё выглядело знакомо. Центр держал проектную ориентацию; у верхнего и нижнего краёв структура начинала уходить. Почти то же видел наш сканер.

На более высоком разрешении отдельные зёрна у края были не только повернуты иначе. Их размер менялся по мере приближения к переходной области, несколько границ заметно изгибались. Я увеличил один участок и открыл соседний слой. Ровной краевой полосы, которую я вчера подставлял в модель, в реальном образце не было.

Карта состава лежала отдельным файлом.

Я совместил координаты.

Тонкая область, где структура менялась сильнее всего, совпадала с небольшим перераспределением одного из компонентов: всего несколько процентов, плавный переход, поэтому средний состав всего образца оставался ровно тем, который я задал.

Но теплопроводность локально от этого менялась.

В отчёте Хейра это связывали с перераспределением компонента в области повышенного температурного градиента на поздней стадии синтеза. Формулировка была осторожной: их образец показал связь, совместимую с известным поведением этого состава; моего двадцать третьего они не видели.

Я открыл вчерашнюю модель, заменил оценочные значения теми, которые Хейр действительно измерил на своём образце, и, больше ничего не трогая, запустил пересчёт.

На слабом режиме позднее сближение встало почти на место. На среднем появилось пересечение — не точка в точку, но там, где вчера ручная подгонка только начинала его вытягивать. На горячем расчёт всё ещё расходился с экспериментом сильнее, однако направление ошибки стало тем же.

Я прогнал вычисление ещё раз, проверяя, не оставил ли где-нибудь старый коэффициент, и открыл второй набор. Там картина повторилась.

Я убрал руки от панели и ещё раз посмотрел на три режима. Хейр исследовал другой образец. Часть режима пришлось пересчитать под их установку. Даже если причина совпадала, это не означало, что моя пластинка имела точно такую же микроструктуру. Но параметры, которых вчера у меня не было, улучшали модель сами — без того, чтобы я двигал их до красивой линии.

Теперь двадцать четвёртый можно было менять, опираясь хотя бы на измеренные значения.

Я открыл исходный проект двадцать третьего и пошёл по требованиям, которые сам задал синтезатору.

Размеры — есть. Геометрия — есть. Средний состав. Пористость. Ориентация текстуры. Допуски по отклонению формы. Несколько технологических ограничений, которые добавила сама система.

Локального состава не было.

Я сначала решил, что параметр спрятан глубже, раскрыл требования к материалу и просмотрел их ещё раз. Нет. Я задал, из чего должен состоять образец в среднем, но нигде не потребовал, чтобы нужное соотношение сохранялось у края в пределах какого-то допуска.

Синтезатор сделал то, что от него требовали. Локальный состав в требования просто не входил.

Двадцать четвёртый я начал с копии двадцать третьего.

У краёв сделал переход ориентации мягче, чтобы не требовать резкой перестройки текстуры возле стенки. На заключительной стадии снизил температурный градиент — процесс сразу растянулся. Потом добавил локальный состав в контролируемые требования.

Первый допуск я поставил слишком жёсткий.

Интерфейс подсветил ограничение установки и показал диапазон, который она реально могла гарантировать для такого объёма и режима. Я попробовал сделать допуск чуть жёстче гарантируемого — предупреждение осталось.

Пришлось отступить до значения, которое установка действительно гарантировала.

Я поставил его, ещё раз просмотрел процесс и отправил проект в изготовление.

Синтезатор принял двадцать четвёртый. Кассета уйдёт в камеру после текущего учебного задания и вернётся через несколько часов.

Я закрыл проект. На соседнем столе уже разбирали тот самый привод, который вчера стучал за стеной; Сена спорила с двумя старшими учениками о потерянной дистанционной шайбе. До первого занятия оставалось двадцать минут.

Я вернулся к пакету Хейра и открыл пояснения к реконструкции границ. На первой странице встретился термин, который я вчера пропустил, за ним — ссылка на отдельный раздел. Я успел открыть её и дочитать первое определение, когда Сена позвала всех в соседнюю комнату.

Закладки я сохранил и пошёл вместе с остальными.