Жесткий кивок в сторону сорвавшейся балки.

— Левиафан не строится на молитвах. Он строится на костях и кровавом цементе. Одно неверное движение, одна гнилая веревка — и ваше место под этим деревом. Смерть не выбирает, на каком языке вы скулите. Здесь каждый отвечает за жизнь стоящего рядом, потому что его ошибка убьет вас обоих.

Пауза, во время которой слышен лишь шум океана да тяжелое дыхание сотен глоток.

— Живо завели новые канаты на тали! Шпангоут должен стоять до заката!

Страх перед мертвецом в траншее меркнет перед первобытным ужасом перед тем, кто только что перерезал ему глотку. Толпа с рычанием бросается к снастям. Исландские рыбаки, дезертиры и итальянские фанатики, забыв о распрях и усталости, в едином порыве наваливаются на ворот. В этот момент, над разорванным трупом неудачника, под ледяным дождем, разрозненное стадо делает первый шаг к тому, чтобы стать единым, безжалостным экипажем. Слабость вырезана с корнем. Работа продолжается.

Едкий, удушливый дым кипящей смолы густым саваном стелется над каменистым берегом. Черная копоть въедается в поры, оседает на зубах горьким налетом и забивает легкие, заставляя людей надсадно, по-собачьи кашлять. Огромные чугунные котлы бурлят, выплевывая обжигающие капли дегтя прямо на промерзший базальт. Герметизация корпуса Левиафана — грязная, адская работа, не оставляющая места для чистого дыхания.

Никаких жреческих возвышений. Никаких сухих навесов, под которыми благородные лорды обычно прячутся от черни. Руки по самые плечи покрыты блестящей, обжигающей коркой липкой смолы. Тяжелая деревянная кисть с жесткой щетиной с размаху впечатывается в дубовый борт, втирая кипящую жижу в пазы, плотно набитые пенькой. Мышцы спины горят от многочасового, монотонного напряжения, работая в едином рваном ритме со стоящими рядом бывшими смердами и каторжниками. Чужой пот капает на доски, смешиваясь со смолой. Горячие брызги обжигают лицо, оставляя волдыри, но ладони продолжают методично, дюйм за дюймом, запечатывать деревянное брюхо корабля.

Короткая передышка. Деревянная кисть с глухим стуком летит в ведро. Плевок густой, черной от копоти слюной на камни. Дыхание вырывается изо рта хриплыми облаками пара, разгоняя ядовитый дым.

Вокруг, тяжело опираясь на леса и оседая прямо в грязь, замирают изможденные люди. Лица превратились в черные маски, на которых лихорадочно блестят лишь белки глаз. Бывшие пахари, послушники, рыбаки. Всю свою жизнь они гнули спины за горсть гнилого зерна или обещание небесной благодати, боясь поднять взгляд от земли.

— Вы привыкли кормить жирных свиней в замках и аббатствах, — хриплый, прокуренный голос врезается в шум прибоя, заставляя уставшие головы оторваться от колен. — Привыкли отдавать десятину с каждого колоса и каждого улова. Вас учили, что покорность — добродетель, а страдание угодливо небесам.

Взгляд холодных, пронзительных глаз медленно скользит по чумазым лицам. Никакого сочувствия. Только жесткая, препарирующая реальность.

— Забудьте этот бред. Небесам на вас плевать. А короли и епископы помнят о вас только тогда, когда им нужно свежее мясо для войны или медь на новые кубки.

Тяжелый сапог упирается в просмоленный шпангоут.

— Мы идем на юг. Туда, где нет зимней стужи, от которой чернеют и отваливаются пальцы. Туда, где по волнам ползают пузатые торговые когги и галеоны, набитые шелком, серебром и пряностями. Мы заберем всё это себе.

Среди рабочих проносится тихий, недоверчивый ропот. Бывший итальянский крестьянин, чье плечо украшает свежий багровый ожог от дегтя, робко подается вперед, комкая в руках грязную ветошь.

— Но… как же закон? Суда с золотом ходят под флагами королей и Папы… За такое вздернут на рее быстрее, чем успеешь прочесть «Отче наш».

Короткий, лающий смех бьет хлестко, как удар плети.

— Закон? Твой закон остался там, в выжженных деревнях Империи. Единственный закон, который будет иметь вес на этой палубе — корабельный устав. Наш устав. Папские буллы и королевские грамоты годятся лишь на то, чтобы подтирать ими задницу во время шторма.

Широкий жест измазанной в дегте рукой охватывает строящийся остов Левиафана и бескрайний, свинцовый горизонт океана.

— Мы заложим новую республику. На островах, до которых не дотянется ни одна корона. Там не будет лордов, требующих оброк за право дышать. Не будет жрецов, продающих спасение за звонкую монету. Там будет Либерталия. Вольница, купленная сталью и кровью. Вашей кровью и вашими клинками. Доля в добыче будет делиться по справедливости, от юнги до кормчего. Тот, кто проливает кровь за брата по оружию, получит золото. Кто потеряет ногу в бою — получит содержание до конца своих дней.

Слова, страшные в своей первобытной, еретической простоте, падают в уставшие умы, как искры в сухую солому. Страх перед виселицей бледнеет перед дикой, алчной надеждой. В глазах забитых смердов, привыкших считать себя грязью под сапогами рыцарей, начинает разгораться хищный, плотоядный огонь. Идея вольного братства пускает ядовитые, неискоренимые корни.

— А теперь берите кисти, ублюдки, — голос возвращает стальную жесткость, обрывая мечты. — Либерталия сама себя не построит. Если к полуночи борта не будут запечатаны, спать ляжете прямо в котлы со смолой!

Люди бросаются к ведрам с совершенно иной яростью. Это уже не покорные рабы, боящиеся удара хозяйской плети. Это обозленные, голодные волки, почуявшие запах добычи. Промывка мозгов прошла успешно. Корабль обретает не только броню из дегтя, но и команду, готовую перегрызть глотки всему старому миру.

Ночная мгла накрывает Исландию удушливым, ледяным саваном. В наспех вырытых землянках и под худыми навесами из парусины стоит густой, тошнотворный смрад немытых тел, прелой шерсти, рыбьих потрохов и застарелого дыма. Измотанные до предела люди проваливаются в тяжелое, черное забытье, едва коснувшись спиной промерзшей земли.

Короткий, тревожный сон прерывается гортанным криком и глухими звуками ударов.

Рывок из полудремы. Холодный воздух со свистом врывается в легкие. Тяжелые шаги по хрустящей ледяной корке в сторону центрального костра, где во мраке уже начинает собираться толпа разбуженных работяг.

У чадящего огня катается клубок из двух тел. Исландский рыбак, свирепо рыча, вбивает пудовые кулаки в лицо бывшего послушника-итальянца. Крестьянин, захлебываясь юшкой из разбитого носа, судорожно цепляется перемазанными в грязи пальцами за кусок жесткого вяленого мяса, не желая разжимать хватку даже под градом тяжелых ударов.

Стальная, выламывающая суставы хватка за шкирки мгновенно разрывает драку. Исландец с утробным кряхтением отлетает в одну сторону, сектант — в другую.

Взгляд холодных, поблескивающих в свете пламени глаз оценивает картину. Всё предельно ясно. Жалкий кусок гниющей плоти — цена человеческой жизни в этом вымороженном аду.

Тяжелый шаг к скулящему на четвереньках итальянцу. Жесткий захват за запястье, похожий на смыкание железного капкана. Тело вора волоком тащат к массивной дубовой колоде, служившей днем опорой для распила бревен. Пленник, поняв, к чему идет дело, начинает истошно визжать на исковерканной латыни, пуская кровавые пузыри и пытаясь упереться ногами в землю.

Свободная ладонь выхватывает тяжелый плотницкий топор, небрежно воткнутый в соседний пень. Грязная рука итальянца с силой впечатывается в шершавое дерево колоды. Пальцы вора рефлекторно разжимаются, роняя украденное мясо прямо в прибрежную грязь.

Никаких допросов. Никаких причитаний о милосердии или долгих разбирательств.

Короткий, безжалостный взмах.

Тяжелое лезвие с мерзким, влажным хрустом перерубает кости предплечья. Фонтан горячей, почти черной в неверном свете костра крови бьет прямо на серый снег. Отрезанная кисть, всё еще судорожно сжимаясь, с глухим шлепком падает к сапогам.

Животный вопль разрывает ночную тишину, заглушая шум океана. Итальянец валится на спину, баюкая хлещущий кровью обрубок и срывая глотку в предсмертном визге. Топор с влажным стуком вгоняется обратно в колоду.