Сэр Реджинальд побагровел от ярости.

— Мы сражались за своего суверена! — рявкнул старый вояка, гневно сверкая очами. — И коли ты мнишь, пиратская морда, что мы станем молить тебя о пощаде ради сохранения своих жалких жизней, то ты глубоко заблуждаешься! Рубите головы! Мы не запятнаем свою честь службой безродному татю!

Сильвио изящно прикрыл рот ладонью, скрывая язвительную усмешку, а Крид лишь устало вздохнул, аки отец, внимающий капризам неразумного чада.

— Честь? — капитан сделал медленный шаг навстречу ветерану. — Какая честь, Клиффорд? Та самая, что заставила тебя гнать твою хваленую тяжелую конницу прямо в раскисшую грязь Мидлендса токмо потому, что старик Эдуард возжелал красивой, рыцарской атаки в лоб?

Англичанин осекся, и краска медленно сошла с его лица. Северянин ударил по самому больному месту — по ущемленной гордости полководца.

— Вы проиграли не потому, что мои ратники отважнее ваших, — безжалостно продолжил владыка Левиафана, нависая над столом. — Вы проиграли потому, что ваши монархи — спесивые глупцы, не смыслящие в войне ровным счетом ничего. Они лезли в ваши планы. Они отбирали у вас фураж. Они назначали командовать флангами сопливых юнцов токмо за то, что их родословная древнее вашей. Вашу воинскую гениальность кастрировала придворная политика и феодальное кумовство.

Крид обвел взором притихших пленников. Шотландец Маклейн угрюмо кивнул, вспоминая, как его таны грызлись за право атаковать первыми, срывая тщательно спланированные засады.

— Днесь сия эпоха мертва, — отчеканил вожак. — Я создаю Генеральный штаб. Первый в истории сего мира совет полководцев, коий будет судить о войне не по древности гербов, а по математике смертей. Мне не нужны подхалимы. Мне нужны ваши мозги, ваш опыт и ваша безжалостность.

Предводитель Либерталии отошел к карте Континента, небрежно бросив на стол горсть отлитых из королевской короны монет.

— Выкиньте свои родовые цвета на помойку. Облачитесь в черное. И я дам вам то, о чем ни один полководец в услужении короля не смел даже грезить.

— И что же сие может быть? — хрипло вопросил фламандский инженер Готье, чьи глаза жадно загорелись при виде золота.

— Абсолютная власть на поле брани, — как отрезал Крид. — Никаких лордов, спорящих о первенстве. Никаких перебоев с жалованьем. Я дам вам стандартизированную, вышколенную армию, понимающую приказы с полуслова. Я дам вам бесконечный запас португальского пороха и пушек, кои днесь штампуются на наших мануфактурах сотнями. Вы будете творить историю, сметая целые государства, не оглядываясь на церковные буллы и прихоти монархов. Вы станете зодчими нового мира.

В зале повисла тяжелая, осязаемая тишина. Старые волки войны столкнулись с самым страшным искушением в своей жизни. Им предлагали не просто жизнь. Им предлагали абсолютный, ничем не скованный инструмент для ведения идеальной войны — предел мечтаний любого истинного стратега.

Сэр Реджинальд опустился на деревянную скамью, закрыв лицо огрубевшими дланями. Старик боролся с собой, разрываясь между въевшейся в кровь присягой мертвецу и искушением профессионала.

— Твоя пехота… — глухо пробормотал англичанин, не отрывая рук от лица. — Как они держали строй под Темзой… Я никогда не видывал подобной выучки. Ни один рыцарь не способен на такую дисциплину.

— Потому что мои фаланги не алчут индивидуальной славы, — отозвался капитан. — Они алчут победы и серебра. И они получат и то, и другое, коли их в бой поведете вы.

Шотландец Маклейн, резко выдохнув, решительно шагнул к столу и сгреб в огромную ладонь несколько пиратских золотых монет.

— Мой клан вырезан англичанами. Мой король бежал аки трусливый пес, — мрачно изрек горец, глядя Криду прямо в глаза. — Коли ты дашь мне десять тысяч твоих арбалетчиков и пяток колесных бомбард… я утоплю Нормандию в крови так, что их потомки будут страшиться самого слова «север». Я согласен, вожак. Давай свою черную броню.

Следом за ним, торопливо кивая и бормоча что-то о новых чертежах чугунных мортир, присягнул фламандец Готье.

Остался лишь старый английский ветеран. Сэр Реджинальд медленно отнял руки от лица. Его взор, еще недавно полыхавший благородным гневом, днесь был ясен, холоден и расчетлив. В нем проснулся истинный стратег.

— Тебе понадобится кавалерия, язычник, — сухо, по-деловому произнес Клиффорд, поднимаясь на ноги. — Твои тяжелые фаланги несокрушимы, но они медлительны, аки черепахи. На равнинах Франции тебя измотают конные стрелки и легкие разъезды. Тебе нужны мобильные отряды, способные передвигаться верхом, но биться пешими. Драгуны. Дай мне три тысячи лошадей и твои лучшие самострелы. Я перекую остатки моего рыцарства в эту силу.

На губах Виктора Крида заиграла скупая, торжествующая полуулыбка. Укрощение львов свершилось.

— Торстейн, выдели лорду Клиффорду требуемое серебро из казны на закупку скакунов, — бросил предводитель, разворачиваясь к дверям. — Господа генералы. Приводите свои полки в боевую готовность. Через луну мы выступаем на смотр, а по весне Левиафан обрушит свои челюсти на Континент. Добро пожаловать в Республику.

Оставив ошарашенных, но опьяненных грядущим величием полководцев склоняться над картами, владыка Альбиона покинул залу. Пиратская Империя обзавелась своим самым грозным оружием — профессиональным, лишенным сословных предрассудков разумом. Генеральный штаб Либерталии был выкован, и горе тем королям, что осмелятся встать на пути этой математически выверенной, не ведающей пощады машины смерти.

Широкие, продуваемые всеми стылыми ветрами равнины Уилтшира, над коими безмолвными стражами высились древние мегалиты Стоунхенджа, днесь содрогались от мерного, оглушающего рокота. Сие не было беспорядочным гомоном феодального ополчения, где каждый барон кичился цветами своего герба, а пьяные латники горланили кабацкие песни. Сие был звук бьющегося сердца новой, беспощадной индустриальной эпохи. Били сотни обтянутых кожей барабанов, задавая единый, неумолимый ритм для ста тысяч кованых сапог.

Виктор Крид, облаченный в глухую черную кирасу без единого украшения, восседал на громадном вороном жеребце. Владыка Левиафана возвышался на холме, холодным, оценивающим взором обозревая раскинувшееся пред ним стальное море.

Зрелище воистину вселяло первобытный, леденящий кровь ужас. Армия Пиратской Республики лишилась пестроты. Исчезли рыцарские плюмажи, разномастные щиты и пестрые сюрко. От горизонта до горизонта раскинулась монолитная, пугающая своим математическим единообразием черная фаланга.

Справа от предводителя, небрежно опираясь на древко своей чудовищной алебарды, довольно скалил зубы Хальвдан. Северянин принюхивался к запаху оружейной смазки и конского пота, аки изголодавшийся волк к свежей крови.

— Клянусь чертогами Вальхаллы, капитан! — раскатисто пробасил рулевой, широким жестом указывая на передовые полки. — Токмо погляди на сих красавцев! Никакой рвани, никакого гнилого дерева! Все как один закованы в нашу клепаную броню! А алебарды-то, алебарды! Как на подбор, одна к одной, лезвия на солнце так и слепят! Да мы этой стеной сам Рим землей сровняем, коли понадобится!

По левую руку от вожака, надсадно кряхтя под тяжестью объемистых гроссбухов, восседал на муле Торстейн. Бывший послушник деловито макал перо в походную чернильницу, то и дело сверяясь со списками.

— Каждый из сих красавцев, мой неотесанный друг, обошелся казне в тридцать полновесных серебряных гроутов, — ворчливо отозвался казначей, хоть в его голосе и сквозила нескрываемая, собственническая гордость. Счетовод ткнул пером в сторону выстроившихся квадратами пехотинцев. — Обувка новая, дублеты суконные сухие, пайки двойные! У Эдуарда гвардия хуже жрала, нежели наши простые щитоносцы! Коли они за такие деньжищи Континент не завоюют, я с них шкуры сдеру и на барабаны пущу!

— Не ворчи, счетовод, — изящно осадил его Сильвио, гарцующий поблизости на грациозном андалузском скакуне. Неаполитанец с восхищением взирал на вышколенные легионы. — Ты вложил серебро не в солдат. Ты вложил его в идеальный механизм. Погляди на артиллерию.