Соколов аж ручку выронил от такой моей прыти.
— Как выбил? Что, прямо сама дала? Она же обычно над ним трясётся, будто это её личный кабинет.
— Пришлось напомнить ей про Светлану Андреевну и «особое поручение» райкома, — усмехнулся я, глядя на его вытянувшееся лицо. — Сработало на все сто. Мои ребята уже внутри: Лосева и Смирнов занимаются музыкальной частью. Нам нужен мощный финал, и представляешь, я его уже придумал.
Игорь открыл было рот, чтобы вставить своё веское слово и перехватить инициативу, но я не дал ему опомниться:
— Так что жди. По школе обязательно поползут слухи о репетициях — прикрывай, если кто из учителей начнёт выступать. Скажешь: мол, идёт подготовка концерта к годовщине Октября, всё по утверждённому плану. И да, Зоя тоже в деле — берёт на себя сценарий и чтецов.
Комсорг на мгновение нахмурился, переваривая новости, которые я на него вывалил. Было видно, что его задевает такая самостоятельность, но магическое имя Светланы Никоновой и готовый результат перевешивали его уязвлённое самолюбие.
— Ну… добро, — выдавил он, пытаясь вернуть себе невозмутимый вид. — Молодец, Алексей, оперативно сработал. Я как раз хотел дать тебе поручение насчёт зала, а ты уже… В общем, одобряю. Действуй.
Я едва сдержал улыбку. «Одобряет» он. Пусть тешит своё эго, пока я выстраиваю структуру, которая его же и похоронит.
— Вот и ладно. Пойду проконтролирую, как там наши таланты справляются, — бросил я, уже закрывая за собой дверь.
Я заглянул к Зое в библиотеку. Она уже обложилась какими-то набросками, но, увидев меня, тут же отложила ручку. Я вкратце описал ей задумку с финалом и прямо на листе из её тетради набросал текст песни про «Прекрасное далёко».
Зоя вчитывалась в строки медленно, губы её беззвучно шевелились.
— Стихи очень красивые… — прошептала она, подняв на меня глаза. — Кто хоть автор?
Я не стал приписывать их себе — лишняя слава поэта-песенника мне сейчас была ни к чему, поэтому просто размыто пожал плечами:
— Да слышал где-то, в памяти засело. Главное, что под нашу тему подходит.
Зоя кивнула, бережно сложив листок.
— Достойно. Для финала — самое то. А я сегодня после уроков хочу собрать актив, бросить клич. Будем искать таланты. Только… — она замялась. — Мне бы ещё какой-нибудь яркий музыкальный номер в программу, а в голову ничего не лезет.
— Зой, дай мне пару дней, — уверенно пообещал я. — Обязательно что-нибудь придумаю, а Лосева накидает музыку. Будет тебе готовый номер.
Зоя улыбнулась. За всё время работы в комитете комсомола ей ещё не доводилось встречать такого человека. Всё у него выходило быстро, идеи фонтанировали одна за другой. Да и порядочным он оказался, совсем не таким, как она поначалу считала.
«И на мордашку симпатичный, что уж тут скрывать», — промелькнуло у неё в голове, но она тут же сама себя осекла. Не гоже комсомолке о таком думать, когда на повестке дня — годовщина Октября.
Я прикрыл дверь библиотеки, чувствуя, как маховик событий раскручивается всё быстрее. В голове уже выстраивался чёткий план. Первым делом — в актовый зал, проверить, как там Ленка с Мишкой сражаются с нотами. Затем нужно было навестить Инну Петровну — нашу учительницу музыки и хормейстера по совместительству.
Задачка стояла деликатная: убедить её, что эта песня — именно то, что нужно школьному хору для финала. Главное, чтобы Инна Петровна не ушла в академическую скуку, а помогла Мишке вытянуть соло на должном уровне.
Но была и ещё одна проблема. Просьба Зои о музыкальном номере не выходила из головы. Я планировал подключить наш школьный вокально‑инструментальный ансамбль — ребята они были волосатые, шумные, и аппаратура у них была по этим временам весьма сносная. Беда в том, что лично я с этими доморощенными «битлами» знаком не был.
«Ладно, — решил я, шагая по коридору, — сначала попробуем через Зою. Она их быстро в рамки приличия вставит. А если эти музыканты начнут строить из себя непризнанных гениев и кобениться, напущу на них Игорька Соколова. Наш комсорг им так мозг вынесет цитатами из устава и угрозами сорвать репетиции, что они не то что „Прекрасное далёко“, они „Калинку‑Малинку“ исполнят, лишь бы он от них отвязался».
Я толкнул дверь актового зала. Из глубины донёсся неуверенный перебор пианино — Ленка явно пыталась поймать ту самую щемящую интонацию, а Мишка, прислонившись к инструменту, негромко напевал, сверяясь с текстом.
— Ну, как дела движутся? — спросил я, подходя ближе к сцене. — Хотел Инну Петровну позвать, чтобы та послушала. Но если пока «сыро», можете ещё часок тут посидеть, потренироваться.
Ленка с Мишкой переглянулись.
— Обижаешь, Лёшка, — усмехнулась Ленка и решительно ударила по клавишам.
Они исполнили первый куплет и припев. Для первой попытки это звучало более чем достойно — Мишка брал высокие ноты чисто, а Ленка уже добавила в аккомпанемент тот самый «полётный» ритм.
— Отлично! — я хлопнул в ладоши. — Ребята, вы большие молодцы. Тогда я за Инной Петровной, а вы не расходитесь. Повторите ещё разок, чтобы от зубов отскакивало.
Кабинет музыки находился на втором этаже. Я дождался перерыва в пении, вежливо постучался и вошёл. У Инны Петровны сейчас сидел четвёртый класс.
— Извините за беспокойство, — начал неуверенно я. — По поручению комитета комсомола мы готовим номер к Октябрьским праздникам. Нужна ваша профессиональная консультация. В актовом зале ребята уже отрепетировали и очень хочется, чтобы вы послушали.
Она поправила очки и посмотрела на меня крайне скептически. В её глазах читалось: «Опять какая-нибудь самодеятельность под гитару». Но отказать официальному представителю комитета она всё же не решилась.
— Ну, хорошо, молодой человек, — вздохнула она. — Послушаю я ваш номер.
Она повернулась к притихшим четвероклашкам:
— Так, дети. Я на пять минут. Сидите тихо, а то не поставлю вам хорошие оценки в четверти! Таня Иванова и Лиза Кожевникова, идёте со мной… А следить за порядком в классе оставляю тебя, Ваня, как самого ответственного, — сказала учительница пения мальчишке и прикрыла за нами дверь.
Как я потом узнал, эти две девочки состояли в хоре Инны Петровны, и, чтобы не тратить время, она захватила их с собой.
Мы вышли в коридор. Инна Петровна шла впереди, по-учительски строго выстукивая каблуками, а я шёл следом и гадал: примет ли она этот «футуристический» мотив или заставит переделывать всё под строгие советские каноны?
— Инна Петровна, — вкрадчиво начал я, когда мы спускались по лестнице, — песня эта, скажем так, не совсем обычная. Я её вчера в райкоме напел Светлане Андреевне Никоновой, ну, когда мы план концерта утверждали. Так она, знаете, очень воодушевилась. Сказала, что это именно тот свежий ветер, который нужен, чтобы перед обкомом не ударить в грязь лицом.
Инна Петровна на секунду замедлила шаг. Упоминание обкома и фамилии Никоновой подействовало на неё как холодный душ. Скепсис в глазах сменился настороженным интересом.
— Вот как? — она поправила причёску. — Ну, раз в райкоме одобрили… Значит, в этой мелодии действительно есть идейный стержень. Послушаем, молодой человек, послушаем.
Мы вошли в зал. Ленка и Мишка уже сидели за инструментом в полной боевой готовности.
— Ну, показывайте, что вы там подготовили, — строго, но уже без прежнего холодка скомандовала хормейстер.
Ленка кивнула мне, глубоко вздохнула и коснулась клавиш. Чистый, хрустальный перебор пианино заполнил пустое пространство зала. Когда Мишка вступил своим вполне окрепшим баритоном: «Слышу голос из прекрасного далёка…», Инна Петровна замерла. Она слушала, чуть подавшись вперёд, и её лицо постепенно менялось. Строгая маска учителя музыки сползла, обнажая искреннее удивление педагога, столкнувшегося с чем-то по-настоящему талантливым.
Когда затих последний аккорд, в зале повисла тишина. Девчонки-четвероклашки стояли с открытыми ртами, а Инна Петровна просто смотрела на Ленку.
— Откуда это? — наконец выдохнула она. — Это не похоже ни на Пахмутову, ни на Шаинского. Это… это удивительно современно и в то же время очень глубоко.
