— Я предлагаю уходить, — решительно и сердито сказал Хамжал. — Транспорт есть, и надо уходить сегодня же. Пока не прихватили нас тут.

— Почему уходить? — спросил Арслан. — Зачем?

— О каком транспорте ты говоришь? — Теперь уже Болха опередила готового ответить резкостью Хамжала.

— Отец оставил лошадь. А повозку разобрал и спрятал по частям в разных местах. Я ему помогал и знаю эти места. Чем это тебе не транспорт? Соберем повозку и в путь.

Отец Хамжала, Овши Бавриков, был старшим конюхом, и Болха помнила, на какой повозке он ездил. Что ж, это действительно транспорт.

— Ты говоришь так, вроде мы уже все решили, — возразил Арслан. — А мы ведь еще ни о чем не договорились.

— А чего тут договариваться? — Хамжал кинул взгляд на Болху. Она молчала, и он почувствовал в ней возможную союзницу. Тон его сделался мягче. — Мы не получили никаких указаний. А разве мы сами не знаем, что делать? Партийные и советские работники уехали — значит, и нам, комсомольцам, надо уходить. Или ты не можешь жить без указаний сверху? — съязвил он.

Арслан усмехнулся.

— Неправда, что нет указаний. Сталин что сказал? Чтоб создавать партизанские отряды и бить врага. Чтобы земля горела под ногами фашистских гадов! Какие тебе еще нужны указания? Я считаю, для нас — это закон, и мы должны его выполнять.

Хамжал соскочил с тачки, задев колесо. Оно медленно завертелось у него за спиной. Арслан шагнул ему навстречу. Теперь они напоминали двух бычков, собравшихся помериться силами.

— Да ты, видно, решил, что Сталин обращается прямо к тебе! Ха-ха, посмотрите на этого партизана!.. Что мы тут сможем сделать голыми руками? — Хамжал потряс перед лицом Арслана растопыренными пальцами. — Нам нужно уходить за Волгу, пойми ты это. Там мы вступим в армию, получим оружие и будем драться с немцами, а не пулять из рогаток.

— Драться можно и нужно здесь, и сейчас, — твердо сказал Арслан. — Немцы уже в Калмыкии, а ты еще только собираешься драться с ними. И не такие уж мы маленькие. Вспомни о Зое! Сколько ей было лет? Как ты думаешь?

Это был сильный и убедительный довод. Болха пока еще не вмешивалась в их спор и задумчиво чертила носком тапочка на земляном полу конюшни.

— Что ты сравниваешь Подмосковье и Калмыкию? — возмутился Хамжал. — Там леса, там можно партизанить. А тут голая-голая степь кругом. Как здесь можно спрятаться?

— А как партизанили в гражданскую войну?

— Так то в гражданскую! Тогда, считай, самолетов не было. А сейчас немецкие самолеты сделают из тебя в два счета рубленое мясо. — Хамжал фыркнул. — Да и где у нас партизаны? Зоя была в настоящем отряде, с командиром, комиссаром, штабом…

— Нет — так будут! А может быть, уже есть, только мы не знаем про них. В нашей степи обязательно оставят подпольщиков, — не уступал Арслан. — Не могут не оставить. Значит, мы должны связаться с ними…

— Кто с тобой будет связываться? Зое было восемнадцать лет, а тебе?

— А мне по-калмыцки — семнадцать!

— И как ты объяснишь? Дядя, не смотрите, что я маленький, мне по-калмыцки — семнадцать лет. А дядя, как назло, русский и об этом понятия не имеет, — с усмешкой сказал Хамжал.

— Я этому дяде совсем о другом скажу, — возразил Арслан. — О Гайдаре! Ему же было шестнадцать лет, когда он командовал полком.

Хамжал с досадой шлепнул себя по ноге:

— Так это когда было!..

Болха тяжело вздохнула: нет, видно, не договорятся ребята. Две ласточки, словно играя в салочки, влетели в распахнутые двери конюшни. И в это время тяжелый грохот перекатился через гребень бугра, и перепуганные ласточки одна за другой выпорхнули на волю.

Хамжал, прислушиваясь к орудийному грому, показал пальцем:

— Слышал? Регламент! А ты митингуешь. — Он взялся за свой пояс, словно это был настоящий солдатский ремень. — Короче, так. Я предлагаю подвести черту. Будут другие предложения?.. Нет. Поступило два предложения. Первое: уходить. Кто за это предложение? Прошу голосовать!

Хамжал высоко поднял ладонь, как будто он сидел на собрании в многолюдном зале и нужно было тянуться, чтобы его заметили за лесом поднятых рук. При этом он требовательно смотрел на Болху. И под его пристальным взглядом девушка медленно потянула руку вверх.

— Порядок, — сказал довольный Хамжал. — Большинство — «за». Второе предложение можно не ставить на голосование.

Арслан смотрел, как на руку Болхи упал косой плоский луч света и золотые волосики вспыхнули и загорелись. Ему казалось, что ее тонкая гибкая рука похожа на стебель тюльпана, а ладонь — на цветок. Но сейчас эта рука предала его. Правда, Болха никогда не клялась ему в верности до гроба. Она не отдавала видимого предпочтения никому из них. Но Арслану казалось, что между ними есть что-то общее, чего явно нет между ней и Хамжалом. И сейчас он чувствовал, что его предали, и ему, как маленькому, хотелось заплакать.

А Хамжал продолжал:

— Значит, запасаемся харчами и сегодня вечером, по одному, организованно, сходимся в ложбине Мохлана. Там спрятана разобранная повозка. Собираем ее, смазываем — деготь я захвачу, — запрягаем, и айда. Думаю, к утру будем у озера Борнур…

Когда Хамжал сказал «сегодня вечером», Болха почувствовала неловкость — наверно, все-таки он прав, но как нехорошо, когда двое против одного. Да еще друзья!

— Как сегодня? — растерянно проговорила она. — А мама?

Девушка замолчала. Одно дело — говорить об уходе, другое — уходить. Ей вдруг стало жалко мать, она представила себе ее сморщенное, плачущее лицо, когда та узнает об их уходе. И Болха растерялась: страшно оставлять мать под немцами и страшно остаться одной.

Кажущаяся самостоятельность, о которой они мечтали, требовала самостоятельного сурового и жестокого решения.

Хамжал засмеялся:

— Ты думаешь, родители произнесут йорел[30], если мы скажем им? Разве тебя мать отпустит?

Девушка отрицательно покачала головой.

— А тебя, Арслан, тетка тоже не пустит…

Арслан стоял, полуотвернувшись от них. В прямоугольном проеме широко распахнутых ворот виднелась степь, которая уходила полого вниз, и оттого казалось, небо над ней поднималось круто вверх. И все это пространство было наполнено голубоватым солнечным воздухом. Между степью и небом плыли белые с сизой каемкой облака.

Через ворота конюшни Арслан видел дорогу, выползавшую из-за бугра, и петлявшую из стороны в сторону, и исчезающую далеко в степи, где были рассыпаны маленькие селения. Это была их родина, их степь, которую топтал коваными сапогами коварный и жестокий враг.

— А я и не буду спрашивать у тетки, — сказал Арслан, повернувшись к Хамжалу. — Я никуда не поеду.

— Как это не поедешь? — вспыхнул Хамжал. — А решение собрания? Для чего мы голосовали? Ты комсомолец или нет?

Болха попыталась смягчить напряжение:

— Арслан, ты не прав. Нам нельзя оставаться. Здесь мы ничего не сможем сделать, будем только сидеть сложа руки. Надо уходить со всеми. Там мы сумеем быть полезными…

Арслан не смотрел в ее сторону.

— Я тебя спрашиваю: ты комсомолец или нет? — не унимался Хамжал. — Для тебя существует комсомольская дисциплина?.. — Но Арслан молчал. И Хамжал потеряв терпение, крикнул: — Зачем мы его уговариваем? Тратим попусту время? Ты еще не поняла, почему он так хочет остаться? А я сразу догадался! Ог ждет немцев, кулацкий сынок!..

Болха с возгласом «Это неправда!» кинулась между ними, пытаясь предотвратить неминуемую драку и рискуя получить хороший тумак.

— Перестаньте сейчас же! — кричала она. — Ничего себе комсомольское собрание!.. Кому я говорю! Арслан! Хамжал! Чтоб у вас руки отсохли!..

Снова короткий грохот донесся со стороны бугра, прокатился через распахнутые ворота и затерялся в траве на склоне. Оцепеневшие на мгновение ребята стояли, шумно дыша и яростно сверкая глазами.