Дорджи Сарангович спросил:

— А как ты узнал, что Арслан принимал участие в этой операции?

— А ты бы не узнал? — устало ответил Боваджин. — Если бы твой сын сегодня ловил сусликов возле нефтебазы, а завтра бы она загорелась?.. — И он вяло махнул своей широкой ладонью. — Мне немецкого бензина не жалко, сына жалко. Цистерны немцы новые поставят, а сына мне кто вернет?..

— А кто, скажи, вернет сына Амархан? — твердо спросил учитель. — Ты знаешь, что Арслан носит в кармане похоронку на Басанга?

— Бедная сестра, — проговорил Боваджин, покачивая головой. — Значит, Басанга убили?.. Я не видел его взрослым, и мне кажется, что убили того мальчика, которого я помню.

— Так оно и есть. Убили Басанга-студента, и моего ученика, и того мальчугана, которого ты помнишь. А если бы Марджи убил маленького Арслана, то убил бы и моего ученика, и этого парня, который взорвал вчера нефтебазу. Они трижды убийцы — что немцы, что Марджи. Но они не были и никогда не будут властью, даже если дойдут до самого Каспия. Только не думай, что они власть. Ты сам говорил, мысль — главное в человеке. Какую мысль человек носит в себе, по такой и живет. У твоего сына — правильная мысль. Чем больше людей будет думать так, как твой сын, тем скорее вернется настоящая народная власть — Советская власть.

— Первые слова, которые я сказал Арслану, — задумчиво проговорил Боваджин, — это то, что он ростом догнал меня, а по уму — перегнал. Видать, я не промахнулся, попал в утку, а не в озеро… — Он вздохнул, как вздыхают люди с больным сердцем, которым недостает воздуха. — Может, я переберусь обратно к сестре, учитель? Так тебе будет спокойнее!

Дорджи Сарангович тоже устал от этого разговора. Со свешенными в погреб ногами он лег на спину, на тускло золотящуюся в полумраке соломенную россыпь.

— Сейчас бы в степь… — сказал он, закрывая глаза. — Ничего не хочу — просто лечь вот так на бугорке и слушать, как ветер свистит в ковыле. Хорошо!..

Марджи Иштенов объявил Хамжалу, что он зачислен в полицию осведомителем и ему поручено следить за домом Улановых. Парень в растерянности явился к Дорджи Саранговичу. Но учитель сказал, что это хорошо, ибо Марджи мог завербовать кого-то другого. Пусть Хамжал добросовестно исполняет свои новые обязанности. Но пусть и выберет время — сходит в Воджуранкин к Маштыку Борсыкову, принесет разобранную винтовку и несколько обойм с патронами. Учитель по-прежнему доверял Хамжалу, как доверял ему и Арслан; и Хамжал выполнил это поручение.

Узнал о своем зачислении в полицию и Арслан. Марджи сказал, что непременно зайдет к ним «обмыть» такое важное событие. Но в тот же день Боваджин принес еще одну новость. Из лагеря выпустили тридцать человек беженцев, а Волжского перевели в подвал под школой. Зачем, он не знает. До сих пор Волжского каждый вечер допрашивали, теперь, похоже, могут начать пытать. Ждать больше было нечего, и Дорджи Сарангович решил сегодня же устроить Волжскому побег.

…Перед самым вечером полицаи Боваджин и Марджи крепко выпили у Амархан. В разгар попойки к дому подъехали Арслан и Болха. Из-за стола поднялись затемно. Боваджин стал собираться на дежурство, а Марджи сказал, что проедет в соседний хотон.

Проводив его, Боваджин направился к комендатуре. Он прихрамывал, винтовка висела у него за спиной, а в руке была палка. Марджи он сказал, что оступился. Из комендатуры, громко стуча сапогами, выходил разводящий со сменой караула. Боваджин прохромал мимо — немцы безучастно проводили его глазами.

За домом стояли несколько лошадей, за которыми присматривал дежурный полицай. Боваджин достал два седла, выбрал пару лошадей получше, заседлал их, привязал повод одной лошади к задней луке другой. Затем открыл ворота, сел в седло, тронул каблуками мягкие бока. Лошадь, весело мотая головой, пошла в ворота, вторая потянулась за ней следом. Боваджин оглянулся — оставшиеся кони торопливо выбегали наружу и тут же направлялись в степь.

Больше, чем немецких солдат, Боваджин опасался своих. Как полицейский, он знал, что в хотоне фактически не соблюдается комендантский час. На улицу не выходят, но задами шастают вовсю.

В балке за домом Улановых он спешился. Спутал лошадей чумбурами и примерно через четверть часа, с немецким котелком в руках, подошел к темному дому Найты Даваева. Прямо из коридора свернул в сарай. Здесь горела, спущенная для светомаскировки в погреб, керосиновая лампа, бросая тусклый свет на сидевших вокруг Дорджи Саранговича, Арслана, Хамжала и Болху.

— Вы вроде колдунов, — засмеялся он. — Вот бы увидела вас корова Амархан — сроду бы не зашла в сарай. — Опираясь на палку, Боваджин подхромал поближе. — Как у меня получается, учитель? Похоже?

На темном лице повернувшегося от света Дорджи Саранговича блеснула улыбка.

— Вполне. Ну, что кони?

Боваджин поставил на землю закрытый котелок. Учитель наклонился и с недоверчивым видом открыл его.

— Мясо, что ли?

— Мясо, — подтвердил Боваджин. — Приказ: с сегодняшнего дня кормить секретаря с немецкой кухни.

— Да ты что? — Дорджи Сарангович засмеялся. — Вот жалость-то! А там невдомек, что мы отлучаем Андрея Федоровича от немецкой кухни. Может, передумаем, ребята?..

— С конями все в порядке, — сказал Боваджин. При этом зыбком свете он казался приземистее, грузнее. — Два коня в балке за твоим домом, остальные пасутся в степи. Немцам придется догонять вас пешком.

— У немцев есть еще машины и мотоциклы, — ответил он. — Ладно, Боваджин, ты сделал дело, спасибо. Дай мне еще свою трубку, вот и все. Потерпишь пока без курева.

— Ладно, — отозвался Боваджин. — Я пока пожую табак.

Он достал маленькую дубовую, отделанную серебром, трубку, ловко набил ее и раскурил. Потом обтер об рукав и подал учителю.

— Не бойся за трубку, Боваджин, — сказал Дорджи Сарангович.

— А я и не боюсь, учитель.

Дорджи Уланов заглянул ему в лицо, шагнул, опираясь на костыль, положил Боваджину руку на плечо.

— И за сына не бойся. Он у тебя молодец. Ничего не случится. Все будет хорошо!

— Дай бог, — ответил Боваджин. — Пусть немецкие часовые оглохнут и ослепнут сегодня.

Учитель повернулся к ребятам. Они поднялись вместе с ним и теперь молча ждали.

— Хамжал, подай мою палку.

Хамжал взял стоявший у стены железный пруток толщиною в палец и длиною около метра, который нашелся у того же запасливого Найты Даваева. Дорджи Сарангович сунул в рот трубку и взял пруток. Выпустил костыль, который упал на мягкую землю, переложил пруток из левой руки в правую. Сделал один пробный шаг, затем другой.

— Нормально. Пошли, товарищи!..

Все предполагалось сделать как можно тише. Но если бы часовой у школы поднял тревогу, Арслан с Болхой должны были отвлечь немцев. Арслан, будто спьяну, должен был с шумом поскакать в степь. Болха — догонять его.

Учитель ласково обнял девушку, попрощался за руку с Боваджином. Хамжал должен был идти с ним.

— Ну, мы, кажется, обо всем договорились, ребята, — сказал Дорджи Сарангович на прощание. — Желаю успехов! И пока я не дам знать о себе, пожалуйста, не делайте глупостей.

Учитель собирался уйти из Харнуда вместе с Волжским. Это их ожидали кони в балке за домом Улановых.

Дорджи Сарангович наклонился за котелком, Хамжал взял топор.

— Пусть будет белым ваш путь… — проводил их Боваджин старинным благопожеланием — йорелом.

Всю дорогу они шли рядом, а когда до школы оставалось шагов сто, разошлись. Дорджи Сарангович подождал, пока Хамжал скрылся за углом здания, и неспешно двинулся к подвалу. Нужно было дать ему время обогнуть школу и зайти часовому за спину.

Ветер теперь дул с севера, несильный, свежий после сухого астраханца. Забитое пылью небо очищалось, прояснялось. Легкие облачка проплывали по нему, то заслоняя, то открывая луну. Она уже была на ущербе.

Часовой отделился от стены навстречу подходившему, не торопясь, человеку. Человек этот прихрамывал, и часовой признал в нем Боваджина, которого вчера видел, выходя за разводящим из комендатуры. Хорошо различим котелок в руке и красноватый отсвет трубки под усами.