Особенно много работы было у него весной, когда из табуна пригоняли конематок. Знакомый бугор весной линял, обрастая новой, молодой, зеленой травой. Вся степь меняла окраску в это время года, превращаясь из темно-бурой в зеленую, полыхая алым огнем распустившихся тюльпанов, по соседству с которыми трава казалась еще зеленее, а сами тюльпаны — еще более багровыми. Горьковатый сочный дух стоял над землей, несильный ветер перемешивал его так, что у людей и животных кружились головы. Амархан, как молодая, сбегала с бугра по натоптанной извилистой тропе, густо заросшей с боков мелкой травой. И как ни торопилась, она помнила о муже, который поднимался в это же время на зеленый бугор с другой стороны. Но особенно это случалось весной, именно тогда ей хотелось чаще обернуться, чтоб еще раз увидеть знакомое очертание фигуры мужа. Но этой весной ей не на что было надеяться — уже прошло полгода, как Найта ушел на фронт одновременно со старшим сыном Басангом, которого призвали в армию прямо из института. С племенными жеребцами — а их было уже двенадцать — оставался один Овша Бавриков, старший конюх. Но позавчера и он откочевал к Волге. И уже не доносились из-за бугра голоса сытых коней, то игривые, то бешеные, если они что-либо не поделили.

После двухмесячного оглушающего шума в хотоне было непривычно тихо, как будто опустевшие дома прислушивались к себе. Поэтому звуки, знакомые Амархан с самого детства, — звук молока, ударяющего в подойник, призывное ржание лошади, собачий лай — все это, замечаемое раньше лишь в самых редких случаях, сейчас назойливо лезло в уши.

Также было и с запахами. Тяжелый сухой запах пыли, который принесло сюда великое кочевье, ушел как-то сам собой, по мере того как затих, а затем и совсем заглох шум проходивших мимо людей, телег, лошадей и скота. Но рядом со вновь воцарившими, остро ощущаемыми запахами родной степи возник новый, чужой запах горелой бумаги. Вроде бы и не так уж много писанины было у них в правлении, однако всяческих бумаг оказалось огромное количество. И даже порывистый степной ветер, вольно бродивший по не стесненному искусственной планировкой домов хотону, не мог вытянуть этот запах — тоскливый запах пожарищ, запах людской беды.

В мазанке было темно, и Амархан провозилась с хоормегом[8] дольше обычного. Дети сидели за столом. Арслан терпеливо ждал, а Хюрюмчя ерзал на табуретке и тайком отщипывал кусочки от лепешки. Не выдержав, он спросил:

— Аака[9], а что будет, если ты зажжешь коптилку?

— Как что? Немецкий самолет сразу увидит наш дом, — ответил за хозяйку Арслан. — И вместо хоормега ты получишь на ужин бомбу.

Некоторое время Хюрюмчя молчал.

— А бомба какая? — спросил он, нарушив воцарившуюся тишину. — Больше нашего дома?

Арслан рассмеялся.

— Ну ты даешь! Самолет и не поднимет такую. Самая большая бомба — как кадушка из-под кумыса. Я видел в школе на плакате. На нас такую не бросят.

— А какую? — не унимался Хюрюмчя.

— Может, с ведро… — не очень уверенно ответил Арслан.

— А что сделает такая маленькая бомба нашему дому?

— Поломает трубу. И всё!

— Как это — поломает трубу?..

Амархан, не отрываясь от работы, следила за этим разговором. Потом она поставила миску с хоормегом на стол и выложила ложки.

— Бомба, мама, — отозвался Хюрюмчя, хватая ложку. — Дай мне еще лепешки.

— Какая бомба? — переполошилась Амархан. — А где твоя лепешка? Я уже дала вам.

— Да он уже слопал! — Арслан отломил от своей лепешки половину и положил ее перед братишкой. — Он у нас ударник, стахановец по части еды.

Хюрюмчя весело заговорил, набив полный рот:

— Арслан пугает меня. Говорит, что немецкий самолет сбросит бомбу на наш дом, если мы зажжем коптилку. А я не боюсь, пускай бомбит. Подумаешь, ведерко упадет с неба на крышу! Ну, свалит трубу…

— Замолчи! — Амархан испуганно оглянулась и бросила взгляд на еле синевшее окно. — Что ты болтаешь, дурачок?! Это ведь большой грех!.. — Она сложила ладони лодочкой на уровне лица и сплюнула три раза. — Зачем ярплан будет бросать бомбы на наш хотон? — продолжала она, садясь за стол. — У нас тут нет ни войны, ни войска.

— Тогда почему же мы сидим в темноте? — задумчиво спросил Хюрюмчя.

— Как все люди, так и мы, — ответила мать. — Из правления каждый день ходят: «Не зажигайте огня!» Надоели уже. — Она устало смотрела на ребят. Ее ложка с белым пятнышком молока медленно проплывала от миски и останавливалась у рта. — Говорят: немцы, немцы! Но ведь не дикие же они звери, чтобы убивать ни за что ни про что мирных людей…

— Так ведь убивают, — осторожно возразил Арслан. — Целые города стирают с лица земли, не то что маленькие хотоны. В газетах вон пишут, по радио говорят. В кино показывают.

Амархан промолчала. Не нужно было ни газет, ни радио, ни кино — достаточно было только видеть этот скорбный поток людей, животных и транспорта, растекающийся по степи, как только появляются фашистские самолеты. А ведь немцы пока еще не сбросили ни одной бомбы, не выпустили ни одного снаряда, только пролетели высоко в небе. Что же будет, если они начнут бомбить?.. Амархан боялась и думать об этом. Наверное, все, что писали в газетах и говорили по радио, все правда. Но не нужно, чтобы детей заранее обуял страх. Бог даст, обойдут их хотон эти шулмусы[10].

— Ешьте скорее — и в постель, — сказала Амархан. — Война ни война, а вам все равно рано вставать и гнать скот на выпас.

Мальчики быстро доели свои лепешки и отправились спать. Хюрюмчя лег под боком у старшего брата. «Нагруженным бомбами немецким самолетам, — думал он, засыпая, — ни за что не разглядеть в бескрайней степи нашу маленькую темную мазанку».

Амархан прибралась и тоже легла на свою деревянную кровать. Она очень устала за день. У нее болела душа за мужа и сына, находившихся там, далеко на фронте, за этих детей, за их жизнь, которой угрожала смертельная опасность, и она долго не могла уснуть. Хюрюмчя как лег, так сразу же провалился в небытие, словно камешек в воду; лишь иногда он смешно похрапывал. Арслан спал так глубоко, что как будто и вовсе не дышал. Амархан глядела в окно, и темная крестовина переплета казалась ей самолетом, перечеркнувшим звезды.

…Ей казалось, что она только что закрыла и тут же снова открыла глаза, а звезды в окне уже пропали. Четыре осколка чистого неба вставило утро в оконный переплет. Побаливала голова, но сон как рукой сняло.

Амархан повернулась к детям и увидела, что они свернулись бубликами, а одеяло на полу. Она встала, укрыла их. И они тут же, не просыпаясь, облегченно вытянулись, точно ежик из русской сказки, которого хитрая лиса окунула в воду.

Амархан задумчиво стояла над спящими детьми. Какой же Арслан большой, совсем уже взрослый парень! В десятый класс перешел. Шестнадцать лет, а калмыки считают семнадцать, потому что степняки прибавляют и те девять месяцев, которые мать носит ребенка. Вон уже и темные усики пробиваются. Вырос Арслан. Вырос, не зная родителей. Бедный ребенок! И какая же судьба уготована ему всемогущими бурханами?[11] Мало что при живых родителях сирота, так уж и смерть приторачивала его к своему седлу. Спасибо, добрый человек порвал торока…

Такое же ясное, как сегодня, было то утро тысяча девятьсот тридцатого года. Амархан спешила управиться побыстрее по хозяйству. День был выходной, а по выходным занятия в ликбезе начинались с самого утра. Амархан не хотелось идти на занятия, так как она не сделала уроки и учитель Дорджи Уланов опять будет недоволен. Но сельсовет строго предупредил всех женщин, чтобы не пропускали занятий, а Найта, когда наведывался из степи, где пас табун, устраивал ей настоящий экзамен.

Амархан торопливо собиралась, когда вдруг дверь отворилась и со двора вошел четырехлетний Арслан.