— Ой! — удивилась она. — А я-то думала, что мой племянник спит, а его, оказывается, уже подняли на ноги неотложные дела. Мендэ, залу[12]. Какие новости?

— Там на бугре, возле хаты Дорджи Уланова, уже висит флаг, — серьезно сказал мальчик. — Ты можешь опоздать, и тебя снова будут ругать.

— Да, вы, мужчины, только и знаете, что ругать нас, бедных женщин, — ворчливо отозвалась Амархан. — В этом и вся ваша помощь… Ты чего это вскочил ни свет ни заря? Басанг-то еще спит?

— Когда это Басанг просыпался рано? А я встал, чтобы посмотреть, не висит ли флаг к занятиям. Вдруг ты забыла про учебу! — отвечал Арслан с нарочитой строгостью.

— Ах ты, мое золотко! — Амархан присела перед малышом на корточки, обняла и крепко расцеловала его. — Ах ты, мой помощничек! А я-то, неблагодарная, ругаю тебя заодно со всеми мужчинами. Да ты же самый лучший, самый хороший! Да ты у нас как Хошун Улан[13].

Арслану были приятны ее ласковые слова, но он стоял на страже справедливости.

— И дядя Найта хороший! И учитель тоже!

— Да, да! Конечно же, хороший. Еще бы… — недовольно проворчала Амархан.

Она отпустила мальчика, достала из-под бурхана[14], который стоял на полочке в углу, тетрадь, заложенную карандашом, и заглянула в нее.

— Горе мне, горе, — вздохнула она в очередной раз. — Не успела я вчера разобрать эти буквы, а сейчас уже и времени нет. Не оставь меня своей милостью, добродетельный лама Зунква![15] Арслан, я побежала на занятия. А ты пойдешь досыпать или будешь пить чай?..

И все-таки она опоздала. Все женщины уже были в сборе и сидели на земляном полу в доме учителя. Левая нога у каждой была подвернута под себя, на колене правой — приспособлена тетрадка. Дорджи́ Ула́нов, девятнадцатилетний парень с темными блестящими, как спелые вишни, глазами, расхаживал перед своими ученицами. Многие из них годились ему в матери, но все смотрели на него снизу вверх с молчаливым и неизменным почтением.

Амархан приготовилась к выговору. Однако во взгляде учителя она неожиданно увидела сочувствие.

— У вас был гость, Амархан? Поэтому вы опоздали?

— Гость? — удивилась она. — Какой гость? Нет, у нас никого не было.

— Я видел Марджи́ Иште́нова, — продолжал учитель. — Вот и подумал, что он опять заходил к вам.

Марджи Иштенов… У Амархан защемило сердце. Невнятно проговорив что-то, она пошла к свободному месту, села и открыла свою тетрадь.

Занятия проходили как обычно. Сперва учитель проверял домашнее задание, потом женщины писали диктант. Заканчивался урок чтением букваря, а когда были свежие газеты, читали их вслух. Так придумал Дорджи Уланов. Степняки охочи до новостей, и учитель считал, что газеты им должны быть интереснее букваря. Их группа начала заниматься недавно, но уже три женщины свободно читали печатный текст. Дорджи мог быть доволен. Он сам еще учился в Астраханском педтехникуме, а в Харнуд приехал на летние каникулы, но — с путевкой областного штаба по ликвидации безграмотности. По всей Калмыкии в каждом хотоне работали сейчас такие ребята, как он…

В середине урока девочка принесла свежие газеты. И снова Амархан услышала ненавистное для нее имя.

— Это Марджи Иштенов передал? — спросил учитель, принимая газеты.

— Нет, мой папа ездил в сельсовет и привез, — тонким голоском ответила девочка, с любопытством глядя на сидящих на полу женщин.

— А-а!.. Ну, большое спасибо твоему папе, — с застенчивой улыбкой сказал Дорджи.

Девочка ушла, а учитель спросил, кто будет читать газету. Вызвалась одна из трех женщин, которые освоили грамоту лучше других. Дорджи обвел комнату вопросительным взглядом: ему хотелось, чтобы подняла руку еще какая-нибудь из его учениц. Но желающих больше не было, и он отдал газету вызвавшейся женщине, попросив ее читать громко, внятно и не торопясь.

Улусная газета писала о том, сколько организовано новых колхозов, об их успехах и недостатках. Амархан, занятая своими мыслями, не могла сосредоточиться. Ой, как плохо, что приехал Марджи Иштенов. Ой, как это все плохо!

…В прошлом году, на Цаган Сар[16], как-то поздно вечером к ним в дом постучали. Амархан открыла дверь — это был ее старший брат Боваджи́н. Она засуетилась, хотела зажечь лампу, но он остановил ее.

— Не нужно. Кто-нибудь увидит меня тут, и у вас будут неприятности. Найта дома? Разбуди его.

Амархан заплакала.

— Что же это такое? Брат к сестре не может прийти? Гость — святой человек, а мы его принимаем в потемках. Прячемся, как будто провинились в чем-то. Чем мы виноваты?..

— Не плачь, — строго сказал Боваджин. — Вы не виноваты. А я, наверно, виноват. Вода всегда бежит вниз, а наказание приходит к тому, кто его заслужил. Значит, все правильно, все справедливо.

— Да за что тебя-то выселяют? — всплеснула руками Амархан. — Какой ты кулак? У тебя вон все ладони от работы в кровавых мозолях.

— А по закону выходит кулак. А закон, власть — она никогда не ошибается. Если думать, что со мной поступают несправедливо, то можно умереть от горя. Где же тогда справедливость, если не у власти?..

Амархан тихо плакала. Найта, тяжело вздыхая, одевался. Да, вода наверняка бежит вниз.

…До двадцать первого года Боваджин батрачил на зайсанга[17] Цеденова. А какой батрак в горьких думах своих не видит себя хозяином? Но у Боваджина и правда ладони кровоточат от работы, а своего хозяйства все не видать. Да к тому же еще в двадцать первом году, недоброй памяти году, зуд[18] погубил весь скот в Харнуде. Боваджин с женой подались на заработки в соседнее русское село — Матренино. Но мечты о своем хозяйстве не оставляли Боваджина. В Матренине он нанялся в пастухи. По договору с обществом пастух кормился по дворам: сегодня — в одном, завтра — в другом, послезавтра — в третьем, и так — пока не обойдет все село. Зная, что Боваджин пришел из голодного края, сердобольные матренинские бабы подавали ему больше, чем было договорено. Не в каждом, но почти во всяком дворе подносили ему хлеб, масло, яйца. Все это давали утром, когда выгоняли коров, и вечером, когда встречали их. Таким количеством еды можно было прокормить не то что двух человек, а целую большую семью. Словом, на харчи Боваджин не тратился. Зимой скот не пасли, и он нанимался на холодное время года в табунщики либо резал и возил камыш на топку. Таким образом, у него все время был приличный заработок.

Несколько лет спустя Боваджин пригнал в Харнуд пару лошадей, пару быков, три коровы и десяток овец. Уходил он отсюда нищим, а вернулся человеком с достатком и полным решимости приумножать нажитое. Таким образом, жизнь шла по его плану — стало быть, он жил правильно.

Теперь Боваджин видел себя богатеем вроде зайсанга Цеденова и вряд ли догадывался, что давнишняя мечта вырваться из нищеты переходит незаметно в страсть к обогащению, и эта страсть постепенно убивает в нем человека. В Матренине они ели досыта, а теперь Боваджин потуже затягивал свой широкий кожаный пояс, обрекая семью на голод. Амархан, которой доводилось порой подкармливать его жену, не раз в глаза ругала Боваджина за скопидомство, хотя старинный степной обычай запрещал возводить хулу на брата, да еще старшего. Боваджин отмалчивался. «Ладно, ладно, мои добрые родичи и соседи, — думал он. — Вот когда в Харнуде забудут про Цеденова и Иштенова, а станут говорить: богат, как Боваджин, тогда и посмотрим, кто из нас был прав. Уж мой-то сын не будет надрываться на работе день и ночь».

Однохотонцы и вправду не знали, когда Боваджин спит. Гелюнги из Дундухурула[19] ворчали, что он давно забыл дорогу в храм, не переступал святой порог и не стоял перед ясными ликами великого Будды. Но Боваджину было не до хурула и святых отцов. Батраков он не держал, управлялся по хозяйству вдвоем с женой. Правда, базы строил ему Найта, а в окот и растел, когда работы прибавлялось, прибегала подсобить и Амархан. Но такая помощь со стороны близких родственников была обычным делом.