— Значит, наш черед спасать учителя, — сказал Арслан.

— Давай спрячем Дорджи Саранговича у нас в погребе?

Ошибался старший полицейский, когда думал, что нет в Харнуде ни у кого погребов. Действительно, в то время, когда он жил тут, их не было. Но когда Даваевы прикочевали сюда, Найта позволил себе эту роскошь: вырыл погреб. Из сеней он прокопал ход в пристройку, соединявшую мазанку с теплым и просторным сараем, где стояла корова и где хранили курай на топку. В правом углу сарая Найта выкопал погреб — два метра в глубину, три — в ширину. Выложил стенки камышом и обмазал глиной. Летом здесь всегда прохладно и есть место, где можно хранить масло, молоко и мясо. Вот об этом погребе-то и вспомнил Арслан.

Амархан всей душой рада была помочь Дорджи Уланову. Лишь бы он сам согласился, ведь в подземелье холодно. Арслан сказал, что можно крышку держать открытой. Тетка только вздохнула, она подумала о масле и молоке. И юноша побежал к Улановым, а его тетка полезла в погреб, приспосабливать его под жилье.

Дорджи Сарангович откровенно обрадовался предложению своего ученика. Теперь было ясно, что старший полицейский начнет охотиться за ним. Но в погребе Найты Даваева ему ничто не угрожало. Кому придет в голову обыскивать дом, где живут сестра и сын полицая?..

Остановка была за тем, как перебраться к Даваевым. Перебираться днем — заметит часовой на бугре, кроме того, нужно пройти мимо дома Марджи Иштенова, а затемно ходить вовсе запрещалось. Все же учитель склонялся к тому, чтобы рискнуть перебраться ночью — подождать, когда пройдет патруль, и быстро проскочить. Но Бальджир предложила другой способ: переодеться в женскую одежду.

— Да ты что? — возмутился учитель. — Этого еще не хватало. Да я лучше прямо пойду и сдамся немцам! И так на мужика не похож с этими чертовыми подпорками, — он потряс костылями, — а ты еще хочешь напялить на меня свое платье…

Бальджир тихо заплакала. За эти дни Арслану пришлось повидать немало женских слез, столько, сколько он не видел за всю свою недолгую жизнь. Булгун, Болха, Амархан, Шарка, Бальджир… Все плакали, хотя и плакали по-разному; но Арслан теперь мог с полной уверенностью сказать, что война — это когда льются женские слезы.

А мужчины?.. А мужчина стоял, провиснув между костылями, так что угловатые плечи его были непривычно придвинуты к стриженой голове, и набухшие желваки делали его скуластое лицо почти квадратным. Он хотел крикнуть, но выдержка учителя не подвела. Он сумел вовремя сдержаться…

— Вот чем они нас берут, — он показал на плачущую сестру. Шутливый тон не мог скрыть раздражения. — Ох, бойся, Арслан, женских слез! Это у них как артподготовка: обработали — и берут нашего брата голыми руками!.. Ну не выливай все слезы за один заход. Оставь что-нибудь про запас, — уже ласково говорил учитель. — Наверняка еще потребуются. Хватит, хватит! Я согласен. Как будем одеваться, по всей форме? А может, еще и камзол[46] напялим? Не завалялся ли он у тебя случайно в тряпках?

Бальджир засмеялась сквозь слезы — наверно, уж очень забавно выглядел бы ее брат в камзоле. И Арслан не смог сдержать улыбки, хотя он никогда и в глаза не видел камзола, как не видел и молитвенной мельницы.

Новое затруднение остановило их — женщина должна передвигаться на костылях?..

— А бабка Камчиг? — тут же нашлась Бальджир. — Она скачет на своих костылях по всему хотону, и немцы уже не обращают на нее никакого внимания. Ее все приглашают пить чай, а если в доме есть арька[47], она так назюзюкается, что тут же и заснет. Вон у меня этого добра — целая кастрюля! Зазову Камчиг, посажу у этой кастрюльки, и пусть пьет себе на здоровье. А как напьется и уснет, мы ее со всем уважением разденем и нарядим тебя…

Бальджир договаривала под дружный смех мужчин. Это был смех от души, ведь главное препятствие они преодолели, правда, пока еще только теоретически, но все равно все остальные сложности казались пустыми мелочами…

Бабка Камчиг проявила большую стойкость в единоборстве с арькой. Лишь когда кружка стала задевать дно кастрюли, пьяный напиток одолел бабку. Как павший в честном поединке воин, она осталась тут же, на месте сражения.

Бальджир сняла с Камчиг платье, не нарушив ее сон, прикрыла похрапывающую бабку одеялом и позвала брата и Арслана. Она по-настоящему устала, дожидаясь, пока сон свалит дюжую Камчиг. С помощью Арслана сестра обрядила Дорджи Саранговича в бабкино платье и дала ему ее костыли.

Арслан проскочил домой задами, чтобы не мозолить глаза Марджи Иштенову. Когда над трубой дома Даваевых закурился серый дымок, что вполне могло означать, что Амархан гонит самогон, — Бальджир вывела из мазанки качающуюся «Камчиг».

Уже смеркалось, когда Марджи Иштенов, чистивший на дворе Гнедка, посмотрев в сторону этой довольно странной пары, крикнул:

— Смотри не вылакай все, Камчиг! Оставь и на мою долю!..

На другой день Арслан пришел в сарай с новостью и рассказал, что услышал сегодня от старика Бомбрджана, с которым работал в тракторной бригаде, когда был учетчиком, а тот — водовозом. Стан бригады находился в лощине Мохлы, в двенадцати километрах от Харнуда. Неделю назад Бомбрджан поехал туда на подводе — забрать свою постель и шубу. Но там уже были немцы. К двум цистернам, стоявшим на стане, они прибавили еще две, налили туда горючего, обнесли колючей проволокой и поставили двух часовых. А бедного старика, который и сегодня, неделю спустя, убивается по своей шубе, прогнали.

— Дорджи Сарангович, этот склад нужно взорвать! — сказал Арслан.

Учитель покачал свешенной в погреб ногой и, морщась, потер ее. В сарае было полутемно. Кое-где сквозь щели в крыше и стенах проглядывал свет. Сильный сноп его бил из запыленного, покрытого паутиной окошка, — сильный в этой полутьме. Пленный овод громко бился о стекло и уныло жужжал. Пахло сухим навозом — характерным запахом конца лета. Корова сейчас не ночевала в сарае, а находилась в стаде. Немцы выловили всех кур, споловинили количество озец, свиней и коз, но коров пока не трогали, предпочитая отбирать у людей молоко и масло. Да и арька пришлась им весьма по вкусу.

— Понравилось тебе взрывать, — сказал учитель, — но у нас ведь нет взрывчатки. А ты сам видел этот склад?

У Арслана был готовый ответ.

— Я разведаю, Дорджи Сарангович. Из хотона запросто можно выйти. Шаралджан охраняли сильнее, и то мы выходили. А Харнуд дальше от фронта.

Учитель думал о чем-то своем и машинально потирал больную ногу.

— Раз там колючая проволока, — медленно проговорил он, — гранатой ничего не сделаешь. Из-за проволоки ты не добросишь, а с близкого расстояния бросать и вовсе нельзя — самого зацепит. Ну, и мин у нас тоже нет, а если бы и были, мы все равно не знали бы, что с ними делать. В этом деле нужен бикфордов шнур. Но где его взять?.. А сжечь склад, конечно, нужно, — уверенно сказал учитель. — Чтобы они не думали, что мы смирились. И Волжскому, я думаю, мы этим поможем. Если немцы считают его главным партизаном, то этот поджог должен сбить их с толку. Раз он за проволокой, а склад подожгли, значит, он — не главный, а может, и совсем не партизан. Конечно, долго они ломать голову не будут, но какое-то время мы можем выиграть…

Дорджи Сарангович внимательно посмотрел на своего бывшего ученика.

— Ты не говорил с отцом?

Арслан насторожился, лицо его приняло несчастное и тревожное выражение.

— У нас нет никаких сведений об Андрее Федоровиче, — осторожно продолжал учитель. — Никаких. Мы собираемся облегчить его участь, а сами не знаем, жив ли он. Может быть, его уже отправили в Элисту, в гестапо. Твой отец мог бы очень помочь в этом деле. А ведь пока ты не поговоришь с ним, я тоже не могу с ним встретиться…

— Вы хотите этой встречи? — тихо спросил Арслан.