Помертвевшая от страха женщина поставила пиалу и села. Ноги не держали ее. Она хотела что-то сказать — язык не слушался.

Марджи с усмешкой взглянул на нее.

— И занавески закрыла, чтоб никто ничего не видел! Ай да Бальджир!

Не спеша прошел он в угол, где стояла кадушка из-под кумыса. Поворошил сложенную там утварь.

«Сейчас он полезет за печку, — подумал Арслан, — а у Дорджи Саранговича нет оружия».

В глаза ему бросился шкворень, торчавший из ступы. Этим шкворнем, как пестом, хозяйка толкла зерно. Едва полицай повернется — кинуться к ступке, схватить шкворень и…

— А подполов у нас в Харнуде вроде ни у кого не было, — задумчиво, как бы сам с собой, проговорил Марджи. — И полатей тоже.

Он мог бы в пять минут обыскать этот дом, но он не мог не поиздеваться над людьми потому, что привык играть с человеком, как кошка с мышью.

Полицай положил волосатую руку на кучу половиков и, усмехаясь, смотрел на хозяйку дома.

— Дядя Марджи, — услышал вдруг Арслан свой голос, — вы когда уходили от нас, что делал мой отец?

Лицо этого хитрого человека отразило легкое недоумение.

— Отец? — повторил он. — Чей отец?

— Мой отец! Боваджин!

Недоумение на лице Иштенова сменилось растерянностью. И тут же жгучее любопытство, которое он не мог скрыть, заставило его продолжать разговор.

— Так, так! — сказал он только для того, чтобы что-то произнести.

Видя, что Иштенов прячет пистолет и отходит от печки, подала голос и хозяйка.

— О чем ты, Марджи? — проговорила она дрожащими губами.

Но Иштенов не ответил ей. Не снимая немецкой пилотки — высокой, с вырезами по бокам, — он сел за стол и взял пиалу. Он вполне достаточно нахлебался в доме Амархан, и пить ему больше явно не хотелось. И с обязательными для всякого калмыка тремя глотками он тоже не торопился. Молча глядя на Арслана, он шумно отхлебнул горячего чая.

Да, сидевший перед ним парень был именно тем самым малышом, которого он хотел утопить двенадцать лет назад. Хотел и не смог! Не удалось! Он был ненавистен ему как свидетельство его прошлой неудачи. Столько прошло времени, все могло забыться, да не забылось, как давний неумирающий страх и позор поражения. Никуда это не делось за двенадцать лет. Марджи Иштенов ждал этой встречи, думал, что готов к ней, но она произошла неожиданно, не так, и он растерялся. Словно кто-то подстроил ему эту встречу, встречу Марджи Иштенова с Арсланом Дондуковым в доме Дорджи Уланова!..

Арслану и в голову не могло прийти, что он только что вернул долг спасшему его когда-то от смерти человеку. И совсем уж не понимал, что, затеяв игру с Марджи, он пошел на то, в чем никак не хотел согласиться с учителем. Сейчас он видел, что ему удалось на какое-то время отвлечь внимание полицая. А это было очень важно для их общего дела.

— Хотели, значит, уйти от немцев? — Марджи взял себя в руки. Но его обычный легкий веселый тон, обманывающий малознакомых ему людей, никак не давался ему.

— Хотели, — глядя исподлобья, сказал Арслан.

— Куда же вы хотели уйти? От немцев не уйдешь! Нет на земле такого места!

Арслан вдруг понял, что боится не только за Дорджи Саранговича, но и за себя. И он испугался этого страха.

Это был его первый большой страх. Такой страх не обязательно приходит к человеку в самый напряженный момент его жизни. Если Болха сумела перебороть большой страх при бомбежке, то к Хамжалу он пришел в доме Натыра Гаряева. Арслан под бомбежкой не был, а в Шаралджане не успел испугаться, занятый тем, как выручить из беды другого человека. Сейчас он тоже выручал другого, но не мог справиться с охватившим его страхом.

Арслан чувствовал, что его трясет. Неудержимая мелкая дрожь, какое-то страшное нервное напряжение. Счастье еще, что дрожит все внутри, сверху донизу, но внутри. Казалось, вот-вот затрясутся колени, но с этим уже можно будет как-то справиться. Он до боли сжимал зубы, стискивал под столом руки — не помогало. Это было похоже на болезнь, которая не управляется сознанием, только ничего не болело. Просто тело отказывалось подчиняться ему. Он не мог бы сейчас уверенно встать и не решался даже заговорить, чтобы его не выдал дрожащий голос. Никогда в жизни не испытывал он ничего подобного.

Но и молчать было нельзя, и он сказал, пытаясь четко и уверенно выговаривать каждое слово:

— А мы и не скрывались. Мы хотели вступить в Красную Армию.

Голос, на удивление, не дрожал, хотя был явно чужой. Марджи не замечал этого, ему важен был сам ответ.

— Что вы забыли в этой разбитой армии?

Арслан собирался ответить со всей прямотой, все что он думает по этому поводу, но увидел умоляющее лицо Бальджир. Да, так нельзя. Так он все испортит. Как говорил Андрей Федорович, надо участвовать в войне, но с умом и выдержкой. Так оно и будет! Пусть говорит полицай — ему, Арслану, лучше помолчать!

Марджи Иштенов сделал второй обязательный глоток. Чувство удачи и везения не возвращалось к нему. Не тот это был дом, не тот человек сидел перед ним, чтобы можно было поверить в свое превосходство. Однако какой это человек? Молокосос, но не боится его, начальника-ахлача. Конечно, и он, сам Марджи Иштенов, его тоже не боится, но все-таки ощущения удачи и везения тоже нет.

Он сказал то, о чем умолчал в разговоре с Боваджином:

— Хочешь служить — иди в полицию. Чем тебе не военная служба? Получишь форму, оружие.

Арслан молчал. Марджи отхлебнул в третий раз и с облегчением отставил пиалу. Он понимал, что режет камень веревкой, но все равно о чем-то же надо было говорить. Теперь он мог уйти.

— Ты все-таки подумай над этим, — сказал полицай, поднимаясь, одергивая китель и поправляя ремень с пистолетом. — Подумай, поговори с Хамжалом. Я в Шаралджане выручил его, думая, что он будет более сговорчивым. Если еще кого из ребят увидишь, тоже поговори. — Марджи повернулся к двери. — Спасибо за чай, Бальджир. Вернется брат — дашь знать.

— Ох, кабы вернулся! — воскликнула хозяйка, боясь радоваться, что пронесло страшную беду. — Веришь, так соскучилась, так стосковалась. Хоть бы одним глазом глянуть на него!..

Арслан упрямо уставился в жирный красный загривок, выглядывавший из-под грязных лоснящихся волос, смотрел в спину, распирающую мундир с темными пятнами пота. Почувствовав затылком и спиной этот тяжелый испытующий взгляд, полицай обернулся. После того неудавшегося убийства он погубил много людей. И еще многих он ненавидел и хотел предать смерти. Но больше всего он жаждал уничтожить этого парня и его учителя Дорджи Уланова.

— Все равно ты будешь работать на немцев, — сказал Марджи Иштенов. — Ты должен искупить свой комсомольский грех. У тебя отец полицейский. Нельзя бросать тень на такого достойного человека. — С этими словами он вышел за дверь.

Арслан пришел домой после полудня. По дороге он заглянул к Бавриковым, но Хамжала не застал. К Болхе после сегодняшних событий нельзя было показываться. Он шел домой, досадуя, что не удалось переговорить с ребятами. Андрей Федорович, оказывается, здесь, но как выручить его? Неужели правда надо мириться с отцом? И как помочь Дорджи Саранговичу? Дома ему оставаться больше нельзя.

Его встретила заплаканная Амархан. Боваджин, немного поспав после завтрака, стал собирать свое скудное имущество. На вопрос сестры, что это значит, он сказал: пока они с сыном не договорились, он поживет у родственников. И как она ни уговаривала его, он не остался.

Арслан почувствовал огромное облегчение. Амархан корила его — он не слушал, почти благодарный этому человеку. Он испытывал теперь нечто похожее на чувство уважения к врагу и снова вспомнил, что говорил о Боваджине дядя Найта. И вместе с тем его неотступно преследовала мысль о том, как можно помочь Дорджи Саранговичу.

Он рассказал Амархан о приходе Марджи Иштенова к Улановым. Тетка прикрыла ладонью рот и покачала головой. Подлый Марджи, ой, какой подлый! Одного человека продал немцам за коня, другого готов убить. Большое зло держит он на учителя, помешавшего ему когда-то сделать свое черное дело — утопить мальчика.