Заскочив за первую цистерну, Арслан приостановился, прислушался. Но ничего не было слышно, кроме утомленного — лето на исходе! — стрекота кузнечиков да стука собственного сердца. Вдали белела деревянная лесенка. Арслан подошел, положил на траву шнур и ножницы, взял лежавшую на боку стремянку и приставил ее к черному крутому боку цистерны. Поднялся на три ступени и оглянулся. Кругом было темно и тихо. По его расчету, часовые должны были сойтись сейчас именно в этом углу.

Крышка цистерны была прижата к горловине двумя барашками. Первый подался легко: Арслан быстро свинтил его на несколько витков и осторожно положил рядом. Второй барашек стронулся лишь тогда, когда под юношей от упора заскрипела лестница. Освободив крышку, Арслан снял ее, заглянул в горловину. В ноздри ударил густой запах бензиновых паров, защипало в глазах. На поверхности жидкости плавал тусклый неподвижный блин полной луны, цистерна была налита до самого верхнего края.

С крышкой в руке Арслан спустился по лестнице. Отмотал, сбрасывая витки, несколько метров бикфордова шнура, привязал к его концу тяжелые ножницы. Поднялся по лестнице и осторожно спустил ножницы в горловину, почти до самой середины цистерны. Медленно стравливая вырывающийся из руки шнур, он опустился на землю, одною рукой отнял лестницу от цистерны и придавил ею шнур к земле и достал спички. Низко, у самой земли, зажег огонек и поднес его к свежему срезу шнура. Спичка сгорела до половины, и срез обуглился, пока не занялся порох. Острый шипучий огонек тут же втянулся в шнур и пропал, оставив после себя серый дымок. Арслан выпрямился, сунул в карман спички. Он еще раз поглядел на эту тонкую, неподвижно петлявшую у его ног змейку шнура. Двадцать — двадцать пять минут будет бежать в ней этот огонек, пока наконец вползет по черному боку цистерны и нырнет в горловину. К этому моменту надо убежать как можно дальше.

Арслан побежал назад, петляя между цистернами.

У крайней он оглянулся. Ни шнура, ни дымка уже невозможно было различить.

Выглядывая из-за крайней цистерны, Арслан переждал, пока часовой пройдет слева направо, к дальнему углу. Низко пригнувшись, бегом, он пересек открытое пространство между цистернами и колючей проволокой. Перед самыми заграждениями он упал на землю, стараясь прямо с ходу преодолеть их. Но ткнулся в неповрежденную нижнюю нитку. На четвереньках подался вправо — нитка была нетронута, словно это не ее он перекусил ножницами всего лишь четверть часа назад. Он подался левее — то же самое.

Арслан не на шутку растерялся. Сейчас должен пройти часовой, он может прямо наступить на него. Где же проход? Или отбежать, пока не поздно, обратно за цистерны и подождать, чтобы немец двинулся к дальнему углу? Проделать новый проход нечем, нужно искать этот…

Арслану вдруг сделалось очень жарко. Он привстал, решаясь уже кинуться назад, когда тихий голос окликнул его. Болха была чуть левее. Арслан пополз на ее голос и только миновал кол, как нижняя нитка куда-то пропала. Он прижался к земле и, судорожно работая локтями и коленями, прополз под проволокой. На той стороне вскочил, пробежал еще несколько шагов и упал возле привставшей ему навстречу Болхи.

Арслан прижал ее рукою к земле и сам прижался, стараясь сдержать дыхание. Он думал, что проскочил совсем рядом с часовым и вот сейчас услышат его насвистывание и звук шагов. И действительно, вскоре часовой появился. Он курил сигарету и медленно шел, подминая шаркающую под сапогами траву.

Ребята дождались, пока он пройдет, и, стараясь как можно тише выбраться из этой опасной зоны, побежали по темной степи, подгоняемые страхом быть обнаруженными теперь, когда все уже было позади.

На бугре они остановились и повернули назад. Страх уже сменился нетерпением. Пора бы!.. Они всматривались в погруженную в темноту лощину. Где-то на дне ее подкрадывался к цистерне с бензином тлеющий язычок пламени.

Вдруг яркая вспышка пламени осветила округу, словно черный и красный богатыри сцепились в смертельной яростной схватке в лощине Мохлы. А ребята, забыв об опасности, стали отплясывать веселый сумасшедший танец.

…Хамжал, увидев свет и услышав грохот взрыва, упал на кровать лицом в подушку и зарыдал. Мать уже не помнила, когда он так горько плакал. Страшась и недоумевая, она гладила вздрагивающие плечи сына, оглядываясь на полыхающее окно, и бормотала древнюю молитву…

Учитель Дорджи Уланов разговаривал в полутемном сарае с Боваджином. Разговор был тяжелый и долгий.

Боваджин спокойно выслушал сына, сказавшего ему, что учитель скрывается у них и хочет поговорить с ним. Он пришел в сарай и протянул Дорджи Уланову руку.

— Здравствуй, учитель. Какой плохой у тебя класс. Это здесь ты учишь моего сына поджигать цистерны с горючим?

Дорджи Сарангович, сидевший на краю погреба, усмехнулся:

— Здесь, Боваджин. Класс, правда, неважный. Но зато тут можно хорошо учиться.

— А как учится мой сын?

— Он — отличник! Ты можешь им гордиться.

Боваджин, подвернув ноги, сел возле погреба и испытующе посмотрел на Дорджи Саранговича.

— Мне приятно слышать от тебя такие слова. Но скажи, учитель, разве Арслан превзошел тебя?

Уланов снова усмехнулся.

— Нет, Боваджин. Пока еще нет.

— Почему же ты сам не пошел взрывать эти цистерны? — спросил с той же заинтересованностью Боваджин.

Учитель молча потянулся за костылями, которые стояли у него за спиной. Боваджин посмотрел на них, затем перевел взгляд на ноги Дорджи Саранговича.

— Вроде бы обе при тебе.

— А что толку? — засмеялся учитель и осторожно похлопал себя по правой ноге. — Что она есть, что нету. Не хочет ходить. Наступлю — в пот бросает.

Боваджин показал рукой на ногу учителя:

— На фронте?

— А где же еще! Там. Кто-то из ваших. — Дорджи Сарангович, как автоматом, повел выставленным костылем.

Боваджин чуть исподлобья взглянул на Уланова.

— А подождать с этой нефтебазой, пока заживет нога, ты не мог? — медленно спросил он.

— Так война ведь, — отозвался Дорджи Сарангович, выдержав этот тяжелый взгляд своего собеседника. — Воевать надо. Исправлять твою ошибку.

— Какую ошибку?

— Как какую? С немцами сотрудничаешь? Вот какую! Ты же считаешь, что они — власть. А они еще могут подумать, что все калмыки так считают.

— Значит, по-твоему, они не власть? — Боваджин сощурился, и его глаза совсем закрылись. — Зачем же ты тогда живешь в коровнике, а не в своем доме, если они не власть?

— Потому, что немцы боятся меня и хотят убить, — отвечал учитель насмешливо.

Взгляд Боваджина сделался напряженным.

— Немцам ты не нужен. Это Марджи за тобой охотится. Что ты, мясо у него из котла выхватил?

— Ну а как же, — весело сказал учитель. — У нас с ним личные счеты. Он украл твоего маленького сына и хотел его утопить, а я догнал его и отнял Арслана. Только и всего.

Дорджи Сарангович сидел, опершись руками о край погреба, отчего плечи у него поднялись вверх, словно он повис на костылях. Он давно уже не видел солнца, и лицо его было бело-серым, как побеги картошки, долго пролежавшей в темном погребе.

Боваджин подался вперед:

— Марджи украл маленького Арслана? Зачем?

Учитель в нескольких словах рассказал ему эту давнюю историю. Темное лицо Боваджина как будто еще больше потемнело.

— Почему сестра ничего не сказала мне об этом? — отшатнулся он назад, когда Дорджи Сарангович замолчал.

— Я думаю — боялась, — сказал учитель. — Вдруг ты кинешься на Марджи? А он такой большой ахлач!..

Боваджин сидел, мрачно уставясь в земляной пол.

Потом поднял тяжелый взгляд на Дорджи Саранговича.

— Да он просто волк, учитель. И его нужно убить, как зверя. Затравить, а когда кончится дыхание и он сядет и ощерится — пробить ему башку плетью со свинчаткой. — Боваджин, задыхаясь, схватился за грудь. — Я говорил неправильные слова, учитель. Ты такой же отец Арслану, как и я. Я дал ему жизнь в первый раз, ты — во второй. Как отец ты имеешь право посылать его поджигать цистерны.