— Ну, Гнедуха! — сказал Дорджи. — Считай, что ты на скачках.

Он ударил босыми пятками в бока лошади, посылая ее вперед. Гривастая Гнедая выгнула голову, как сайгак, и сорвалась с рыси в галоп. Прохладный ночной воздух ударил в лицо.

Ехавший впереди всадник, услышав погоню, тоже прибавил ходу. Но лошадь под ним была похуже да и груза несла побольше. Гнедая учителя метр за метром доставала беглеца. Степной, пробитый в траве проселок стремительной извивающейся лентой летел под копыта коня.

Дорджи уже слышал впереди злой понукающий голос. Вор злобно охаживал плетью подуставшую лошадь. Встречный ветер доносил горячий острый запах взмыленного конского тела. Дорджи ударил Гнедуху железными, в семь колец, путами — она ускорила бег, как бы норовя вырваться из-под всадника, но он еще крепче стиснул ногами ходившие ходуном скользкие от пота бока. Длинная грива коня развевалась по воздуху, словно подхваченная быстрым течением реки.

Впереди показался мост, соединяющий два озера. Считали, что от Харнуда до этого моста — восемь верст; вот, значит, сколько пробежала уже его Гнедая!..

Гулко ударили по дощатому настилу копыта. И тут же послышался отчаянный детский крик. Сильно всплеснула вода, точно огромный сазан выпрыгнул на поверхность, и тотчас громкий стук по дереву оборвался и перешел в глухой, еле слышный топот, который покатился, слабея, дальше по дороге, по которой раньше ездили в хурул, а теперь — в сельсовет.

Но Дорджи продолжал преследование, натягивая повод так, что чуть не касался крупа лошади. Гнедая, задрав оскаленную морду, неслась, не в силах сразу остановиться. И тогда он выпустил повод и путы и кинулся с лошади вниз, прямо в озеро. Ударившись правой ногой о край моста, он перевернулся и спиной упал на воду. Двойная боль — в ноге и спине — была так сильна, что Дорджи не потерял сознание только лишь потому, что оказался в ледяной воде.

Он нырнул раз, другой. И только в третий раз ему удалось обнаружить тело. До берега было совсем близко, но он не мог опираться на ушибленную ногу, к тому же еще и дно было все устлано обломками старого камыша.

Трясясь от боли и холода, ругаясь на чем свет стоит, Дорджи, держа на руках бездыханного Арслана, с трудом выбрался на берег. Сделав искусственное дыхание, он наконец привел мальчика в чувство.

Из-за облаков показалась луна и осветила влажные волосы Арслана. Казалось, что головку мальчугана украшает шапочка из черного блестящего шелка.

Неподалеку пофыркивала Гнедая. Учитель поднялся, но тут же вскрикнул от боли в ноге: идти он не мог. Дорджи позвал Гнедуху, и умная лошадь неторопливо подошла к нему. Он посадил мальчика, дал ему в руки повод. Со стоном оттолкнулся от земли здоровой ногой, навалился грудью и животом на спину лошади, точно ему впервые довелось садиться верхом. Потом прижал мальчика к себе и тронул повод. И пока они добрались до хотона, Арслан согрелся и уснул…

После этого события в ликбезе наступил большой перерыв: учитель лежал с трещиной в ступне. Его частенько навещали Найта и Амархан: их беспокоила дальнейшая судьба племянника и они пользовались всяким удобным случаем, чтобы посоветоваться с учителем.

— Это был Марджи Иштенов. Он, он, подлая его душа! — горячился Дорджи. — Больше некому! Вы думаете, он ради закона старался? Как бы не так! Ради своей шкуры!.. Закон детей не карает, даже взрослых прощает, лишь бы они сами осознали свою вину и покаялись. Ведь амнистировали же калмыков, воевавших на стороне белых…

Дорджи настойчиво советовал Даваевым подавать в суд. Но Найта сомневался.

— Кто видел, что это был Марджи Иштенов? Ты? Нет! Амархан? Тоже нет! Что же мы скажем на суде? Что подозреваем Иштенова? Но это еще не улика. Нужны веские доказательства, свидетели! — Найта покачал головой. — Строгать дерево — будет стружка, делать наперекор — быть вражде. Давайте будем делать так, чтобы мальчик мог жить спокойно.

И Найта решил, что лучше пока уехать из Харнуда. Он был легок на подъем, потому что имел специальность, что было по тем временам большой редкостью для калмыков. В шестнадцатом году его, совсем еще молодого парня, взяли на войну. Оружие, правда, ему не доверили, а заставили копать землю, рубить лес, строить укрепления. Вот так он и научился плотницкому делу. А к тому времени, как началась «эрволюц» и война с Деникиным, Найта стал хорошо стрелять из винтовки. Когда окончательно победила новая власть, мужики вернулись по домам. Одним плотницким ремеслом в Харнуде было трудно прокормиться, и Найта подался в табунщики, но и эта работа не смогла привязать его крепким калмыцким узлом к хотону.

Они переехали в улус — тут и народу больше, да и сами они были не так заметны, и можно было прожить, плотничая. Минуло время. Басанг и Арслан пошли в школу, появился на свет Хюрюмчя. Марджи Иштенов не появлялся и никак не тревожил их. Наезжавшие в гости однохотонцы рассказывали, что он так и работает избачом и лишь временами наведывается к матери. Арслана никогда не поминает.

Когда Басанг перешел в девятый класс, а Арслан в пятый, при улусной десятилетке открылся интернат. Как ни хорошо жилось Найте и Амархан в Шорве, но они очень скучали по родному хотону. Теперь появилась возможность определить детей в интернат, а самим переехать обратно. Так они и сделали.

Найта снова пошел в табунщики, потом определился конюхом к племенным жеребцам. Но плотницкого дела не бросал, тем более что с образованием колхоза работы прибавилось. Амархан трудилась на ферме. Дети приезжали к ним на каникулы. Время шло, и они даже не успели заметить, как Басанг стал студентом, являясь всегда примером для своего двоюродного и родного брата…

Стоя над спавшими ребятами, Амархан покачала головой. Совсем уже женихом стал Арслан, да как же сейчас жениться? Проклятая война! Ой, выпьет, высосет кровь из людей…

За окном, где разливалось синью и золотом утро, глухо замычала Рыжая. Пора доить. Стараясь не скрипнуть, не стукнуть дужкой, Амархан взяла подойник. Вышла, впустив в комнату волну свежего, настоянного на росных травах воздуха.

Из-под одеяла зорко следили за ней черные глаза Арслана, и тут же голая рука мальчугана нетерпеливо откинула одеяло…

Они сошлись в пустой колхозной конюшне за бугром. Шли поодиночке, чтобы не привлекать внимания. День уже тускнел, выгорал от жара. Над степью неподвижно стояло сизое марево. С запада доносился глухой, сдавленный гром орудий, и нагретый воздух дрожал, как вода на поверхности озера, тронутая дуновением ветра.

Маленькое комсомольское собрание открыл Хамжал. В застиранной солдатской гимнастерке и галифе, в намазанных дегтем кирзовых сапогах, он выглядел как настоящий красноармеец. И только узкий брючный ремень, которым он был подпоясан, явно не гармонировал с его общим видом.

Посредине конюшни лежала опрокинутая кверху колесами тачка, на которой, словно на трибуне, и устроился Хамжал.

— Ну так. На повестке дня у нас один вопрос, — объявил он. — Наши задачи в связи с приближением немецко-фашистских захватчиков…

Болха насмешливо перебила его:

— Уж не собираешься ли ты сделать небольшой доклад? Часика на полтора?

В ситцевом платочке, в сатиновом белом в черный горошек платье, она стояла, опершись плечом о столб. Плоский солнечный луч рассекал клубящийся за ее спиной полумрак.

— Да, газеты мы читаем, — в тон ей заметил Арслан.

Немного смущенный репликой товарища, Хамжал горделиво вскинул голову:

— Ну и что же ты в них вычитал?

— Нет, Хамжал, скажи лучше, что ты предлагаешь, — вмешалась в разговор нетерпеливая Болха, предваряя резкость Арслана. Она не любила их постоянных стычек. — Договаривай, раз уж начал. Только не читай нам проповеди… Слышишь?..