Было часов одиннадцать утра. Ветер-астраханец лениво обтекал бугор. Крылья ветряка, торчащие над его вершиной, не крутились и темнели на фоне серого неба, как большой фашистский крест, такой же, какие были на их танках и самолетах. Часовой расхаживал по гребню на виду у всего хотона и оттуда мог легко просматривать всю округу, лежащую перед ним, и поэтому казалось, что он охраняет не только концлагерь, но и прилегавшую к нему местность.

Обтекая бугор, два потока ветра встречались и сталкивались уже в самом хотоне. Натыкаясь на беспорядочно стоящие дома, ветер залетал во дворы, взвихривал пыль, взметал высоко вверх соломенную и сенную труху. Людей было почти не видно, и большинство из них были одеты в плотные жаркие мундиры мышиного цвета, в короткие свободные сапоги и высокие пилотки или фуражки. Они проезжали на невиданных здесь машинах и мотоциклах, шли по своим непонятным и страшным делам и сами составляли часть этого пыльного, серого, душного и тревожного беспорядка. Собак, скотины и птиц не было слышно и видно, словно эти пришлые люди вытеснили обитавшие здесь прежде существа и заняли их место.

Арслан всматривался в знакомое лицо учителя и ждал, что он скажет. Но Дорджи Сарангович, немного помолчав, завел речь не о Волжском, а о Боваджине. И пока юноша рассказывал о встрече со своим отцом, с лица учителя не сходило выражение пристального интереса.

— Я когда-то хорошо знал Боваджина, — задумчиво проговорил он, выслушав Арслана. — Это был неплохой человек…

— Тетя говорит, что он мудрец. Вроде бы и дядя Найта так считал.

Учитель сочувственно посмотрел на своего бывшего ученика. В его словах он уловил язвительный, насмешливый оттенок и горечь. Да, тяжело парню.

— Это не простое дело, Арслан, — сказал он мягко. — Ты не обижайся, но мне кажется, ты этого пока не понимаешь. Одно могу сказать тебе: не равняй отца с Иштеновым. Не ставь их на одну доску.

Арслан нахмурился.

— Как же так, если они сейчас распивают водку у нас дома? Отмечают новое предательство Марджи.

Учитель утвердительно кивнул головой.

— И все же дело не в этом, если, конечно, Боваджин попросту не сломался за эти годы. Может, он стал совсем другим человеком? Как-никак ему многое пришлось хлебнуть. Но все же я его узнаю. Пленных не бил. Людей из своего бывшего дома на улицу не выгнал. И даже не попытался отнять у тебя казенную винтовку, когда ты хотел ее поломать… — Дорджи Сарангович засмеялся и потрепал Арслана по голове.

Но тот отстранился.

— Вы что же, и на фронте подходили так к этим людям? Особенно когда шли в атаку?..

— Здесь не фронт, — спокойно ответил учитель. — На фронте легче. Здесь мы — там противник. И перед каждым поставлена боевая задача, которую приказано выполнить. А тут все не так просто.

Некоторое время Арслан молча смотрел на Дорджи Саранговича. Переспорить его он не мог — не потому, что был значительно моложе и менее опытен, а потому, что учитель был безусловно во всем прав. Но согласиться с ним означало признать в человеке с повязкой «Полицай» своего отца. И Арслан спросил:

— Дорджи Сарангович, почему вы говорите об этом человеке? Почему вы ничего не спрашиваете об Андрее Федоровиче?

Учитель взял прислоненные к стене костыли.

— Потому что без Боваджина я не вижу возможности спасти Андрея Федоровича!

Арслан следил за тем, как он на костылях передвигался по комнате. С приподнятыми плечами и далеко отставленной перед собой раненой ногой он за каких-то четыре шага преодолевал довольно большое расстояние — из одного угла комнаты в другой. Потом садился на табурет, прислонял костыли к стене и брал чашку с уже остывшим чаем.

— Ты должен помириться с отцом, — сказал учитель, пристраиваясь на табуретке. Он часто дышал, и на его высоком лбу проступила испарина. — И чем скорее, тем лучше. У нас мало времени. Немцы уже неделю допрашивают Андрея Федоровича. Ничего они, конечно, от него не добились и не добьются. Но скоро у них лопнет терпение. Думаю, что Боваджин нам поможет. Я был бы в этом абсолютно уверен, если бы вы с ним нашли общий язык.

Учитель терпеливо ждал ответа, но Арслан молчал и смотрел в сторону. Дорджи Сарангович тяжело вздохнул.

— Вот что меня связывает, — он осторожно похлопал себя по раненной ноге. — Пойми, у нас нет иного выхода! — И, еще немного подождав, продолжил: — Скажи, Боваджину известно, что Иштенов хотел тебя утопить?

Арслан наконец посмотрел прямо ему в глаза:

— Я не знаю. Тетя мне ничего не говорила об этом.

— Ну, а ты сам виделся с Марджи?

— Нет. А впрочем, очень давно. Тогда, когда он бросил меня в озеро, я ничего не помню. А потом, кажется, видел его — я в то время учился в третьем классе. В Шорве это было. Мы играли с ребятами на улице, смотрим — едет человек верхом. Кто-то говорит: «Это Марджи Иштенов, избач».

— А ты уже знал об этой истории? — с любопытством спросил учитель.

— Нет. Но все равно я его хорошо запомнил.

Дорджи Сарангович хотел еще что-то спросить или сказать, но не успел. Из сеней вбежала перепуганная Бальджир:

— Беда, брат! К нам едет полицай Иштенов!..

— Ну вот тебе и представляется случай, чтобы возобновить с ним знакомство, — со смехом сказал побледневший Дорджи Сарангович. Он уже был на костылях. — Жаль, не увижу этого. Значит, так, ты пришел справиться, не вернулся ли я; выяснил, что меня нет, и хозяйка угощает тебя чаем, — оглядываясь, говорил учитель. — Никаких следов моего пребывания здесь нет. Спокойно, сестра! Все делаем, как договаривались.

Сказав это, Дорджи Сарангович вытащил одной рукой из-за печки стопу половиков. Затем лег ничком на освободившееся место, а Бальджир и Арслан принялись наваливать на него все, что попадалось под руки. Они успели сесть за стол, когда во дворе послышался цокот конских копыт. Арслан быстро огляделся — действительно, ничто в комнате не указывало на то, что учитель вернулся.

Перешагнув порог, старший полицейский окинул комнату тяжелым внимательным взглядом. Кобура, висевшая на широком поясе слева, как у немцев, была расстегнута.

— Здравствуй, Бальджир. О, да ты с кавалером! А брат где? — сказал он как-то особенно весело.

— Ты как догадался, что мы сели чай пить? — отвечала хозяйка, всеми силами стараясь скрыть свой испуг. — Видать, с чистой душой шел к нам, раз попал к накрытому столу. Знаешь такую примету?

Скрипя хромовыми запыленными сапогами с широкими просторными голенищами, Иштенов шагнул от порога.

— А мне по должности положено знать, кто чем занимается. — Он остановился посредине комнаты, как охранник, широко расставив ноги. — Так где твой брат?

Бальджир доставала из укладки пиалу для нового гостя, и потому, как она нервно звенела посудой, можно было догадаться, что у нее трясутся руки. «Как она подаст чай? — со страхом думал Арслан. — И какой фальшивый у нее голос!..»

— Ты, Марджи, вроде как с луны свалился, — говорила Бальджир подчеркнуто громко и живо. — Дорджи уже второй год на фронте.

— Да что ты, — отозвался полицай без удивления, ощупывая глазами каждый предмет в комнате. Арслан как будто его вовсе и не интересовал. — А я слышал, что он вернулся раненый и никуда из дома не выходит. Вот и решил — зайду, проведаю.

— А ты больше слушай наших брехунов. Другой раз такого наплетут, диву даешься. — Пиала с чаем дрожала у нее в руке. — Правда, что Дорджи ранили. Он из госпиталя письмо прислал. Или ты думаешь, что его можно спрятать под койкой?

— А почему бы и нет? — Марджи вынул из кобуры пистолет с массивной рукоятью и тонким длинным стволом. — Под койкой можно при желании даже лошадь спрятать, не то что мужика. Правильно я говорю, парень?

Он поднял свисавшее до полу покрывало и заглянул под кровать.

— Вон сколько тут места, — проговорил он, выпрямляясь. Его раскрасневшееся лицо еще сильнее побагровело от прихлынувшей крови. — Не один учитель — здесь целый класс поместится. Да ты поставь пиалу на стол, Бальджир, что ты ее держишь. Еще прольешь, гляди, и обваришься. Вон как руки дрожат! К чему бы это? Наверно, потому, что я накрыл тебя с твоим ухажером?