— Это, кажется, тот, кого ты так горько оплакивала. Хамжал, это ты?

— Ребята! — радостно прозвучало в ответ.

Хамжал прыгнул вниз, шумно съехав по склону. Он быстро вскочил на ноги и подбежал к ним, повторяя на бегу:

— Ребята, ребята!..

Арслан и Болха молча поджидали его, и Хамжал, почувствовав их настороженность, остановился и, еле переведя дыхание, проговорил:

— Простите меня, ребята… Я не знаю, как это получилось. Простите меня…

— По правде говоря, ты должен снять эту форму, — жестко ответила Болха. — Это одежда погибшего парня. А ты дезертир и не имеешь права носить ее.

Хамжал угрюмо молчал. Арслан искренно удивился суровости тона девушки. Человек же вернулся — разве это дезертирство? Он протянул бутылку.

— Держи. Вот твоя цель, — он показал на «натик». — Я поджигаю затычки, и по моей команде бросаем. Ясно?

— Конечно! — Хамжал схватил бутылку. — Ну и ахнет же сейчас! Точно, Болха?..

Девушка не ответила, пытаясь скрыть свое недоверие и недоброжелательность.

Чиркнули спички — яркий бело-голубой огонек затрепетал, как листик, освещая розовую ладонь Арслана. Из темноты выступили подсвеченные снизу и оттого до неузнаваемости изменившиеся лица. Арслан заслонил огонь согнутой ладонью и поднес его к бутылке Хамжала. Но еще до того как он поджег затычку, бутылка засветилась холодным коричневато-оранжевым светом. А когда он поджег тряпочку, белое с синими искорками пламя отразилось в бутылке, переливаясь всеми цветами радуги.

Болха зачарованно смотрела на эту смертельно опасную красоту, расцветающую у нее в руках. Команда Арслана заставила ее очнуться.

— Огонь! — крикнул юноша.

Две бутылки, его и Хамжала, огненными стрелами прочертили темноту. Они громко разбились о железо, и по темным силуэтам машин потекло голубоватое пламя, осветив округу зловещим светом.

Болха ожидала, что Арслан крикнет: «Бросай!», и не поняла его команды. Она бросила свою бутылку с опозданием, но это было даже к лучшему: подожженный Хамжалом трактор осветил ее цель и поэтому она не промахнулась. Бутылка разбилась, и пламя охватило машину.

Ребята бегом выбрались из карьера. Тяжело дыша, они смотрели на разгоревшийся огромный костер: промасленное железо горело, как сухое сено. Что-то трещало, лопалось, черно и густо валил дым. Вся огромная чаша карьера выступила из темноты, а звезды над ним померкли, как закопченные. Тошнотворный запах горелого машинного масла и железа заполнил округу.

Ребята стояли как завороженные, не в силах оторвать взгляда от этого зловещего зрелища. Первым очнулся Арслан.

— Пошли. А то сейчас рванет, — сказал он.

Хамжал последним отошел от обрыва, как последним убегал снизу, от тракторов. Арслану не нравилось это, но он молчал.

Карьер с горящими машинами походил на гигантский прожектор, направляющий сноп огня прямо в небо. Перебиваемый клубами дыма, он то исчезал, то возникал вновь целиком или рваными частями, колеблемыми ветром. Из-за дыма и оттого, что свет был направлен вверх, освещен был лишь небольшой уголок степи, прилегавший к карьеру.

Вдруг позади раздался тяжелый глухой взрыв. Черные кувыркающиеся обломки мелькнули в красном свете, разрывая клубы дыма. И свет сразу же заметно померк: взрывная волна, видимо, разворошила костер и притушила его.

Возбужденные и гордые, ребята быстро шли по бездорожью. Наверное, им действительно казалось, что подожженные ими немецкие танки чадно догорают где-то внизу, в карьере.

В середине двадцатых годов в хотоне Харнуд насчитывалось два десятка мазанок. Слепленные из самана, они, казалось, лепились к земле, а не стояли на ней — низкие, в два, самое большое в три окошка, в которые не смог бы просунуть голову ни один взрослый человек. Но калмыкам, только недавно перешедшим к оседлости, после кибиток эти мазанки казались дворцами.

В двадцать седьмом году ликвидировали местный хурул, и разъезжавшиеся гелюнги продавали на своз свои деревянные дома. Несколько таких домов были перевезены в Харнуд. С этого же примерно времени в хотоне стали строить дома из кирпича-сырца.

Это строительство особенно оживилось в тридцатом году, когда несколько соседних хотонов были объединены в колхоз имени Куйбышева с центром в Харнуде.

Перед войной здесь насчитывалось уже без малого сто домов. А школа и капитальные колхозные постройки: правление, фермы, мастерская, ветряная мельница и две конюшни — придавали Харнуду вид улусного центра. И теперь, когда настоящий улусный центр Шорва находился чуть ли не на расстоянии ружейного выстрела от линии фронта, немцы основательно обосновались в Харнуде.

…Ребята подошли к хотону перед самым рассветом. Они уже знали, как тщательно охраняются по ночам занятые гитлеровцами населенные пункты. Поэтому и остановились неподалеку от селения, чтобы войти в него попозже, днем.

Сначала они хотели переждать в той самой конюшне, где неделю назад проходило их несколько необычное комсомольское собрание, кончившееся потасовкой. Но на подходе к конюшне Хамжал почуял что-то неладное. Арслан тоже достаточно хорошо знал это место, ведь тут работал дядя Найта. Однако первым встревожился Хамжал, который с малолетства помогал отцу на конюшне и знал здесь каждый уголок. Он вдруг остановился и придержал ребят, всматриваясь в смутно маячивший силуэт бугра, на котором едва угадывались очертания конюшни и мельницы. Но разглядеть что-либо определенное было пока невозможно.

Ребята так устали за эту неделю, что сейчас, после тяжелого ночного перехода, у них буквально подкашивались ноги. Они спустились в ложбину и сели. Им ужасно хотелось спать, но кто мог заснуть в двух шагах от дома после такой разлуки. И что-то необычное, непонятное, встревожившее Хамжала, прогоняло сон. А Болха еще и совсем упала духом, предчувствуя ту встречу, которую ей устроит мать, — Шарка была скора на расправу. Девушка сидела, сложив руки на поднятых коленях и уткнув лицо в руки. Ребята томились в ожидании и нетерпеливо поглядывали в сторону хотона.

Медленно светало. Точно кто-то подливал в черную ночь молоко: подливал и размешивал. Молоко расходилось, иссиня-черная ночь отступала, светлела. Вот появился бугор с ветряком и конюшнями. И все-таки что-то там не так. Ребята всматривались до боли в глазах и наконец увидели: ветряк и конюшни были огорожены колючей проволокой. По гребню бугра расхаживал человек. Часовой?! Сверху просматривались все подходы к бугру, и ребята, заметив солдата, отступили назад.

Лежа плечом к плечу в ложбинке, как в окопе, они старались догадаться, что бы это могло быть — склад или лагерь для арестованных? И они, после взрыва тракторов уже чувствуя себя настоящими партизанами, планировали, как уничтожить или напасть на этот объект. Если бы взрослый человек мог подслушать их разговор, он поразился бы дерзости и детской наивности этих планов.

Вскоре совсем рассвело, встало солнце. В степи сделалось холоднее, постепенно стало пригревать. Исчезла роса, и звезды пропали — тоже высохли, как росинки. С той стороны бугра на гребень выехала двуколка. Два человека сидели в ней. Двуколка остановилась возле часового, а потом с деревянным стуком поехала дальше, к воротам в колючей проволоке; часовой, широко расставив ноги, смотрел ей вслед. У ворот один немец соскочил на землю, взялся за верхнюю перекладину. Громко заскрипели засовы, ворота отворились, и двуколка въехала в ограду.

Возница придержал лошадь в нескольких метрах около закрытых дверей конюшни. Смотав воясжи, он спрыгнул на землю с автоматом в одной руке, встал в стороне и навел дуло на дверь. Тогда другой немец с болтающимся под локтем автоматом отодвинул засов и, сильно откинувшись, потянул на себя тяжелые створки. Черная полоса снизу доверху разломила ворота. Немец налег грудью на одну створку — черная полоса превратилась в большой черный квадрат. Немец налег на другую, потом попятился, выставляя из-под локтя автомат, что-то крикнул, и потрясенные ребята увидели, как из черного прямоугольного проема стала вытекать серая людская масса.