Нужно догнать и вернуть ребят. Они не могли далеко уехать. Притом они на повозке, а он верхом, у него большое преимущество.

Хюрюмчя заворачивал рассыпавшееся по степи стадо. Он толкал конем коров, кричал на них и вообще наделал столько шума, словно здесь трудилась целая бригада. Арслан свистнул, махнул братишке рукой, и тот подскакал, лихо осадив коня. Разогревшийся дончак весело мотал головой, косил темным зрачком в коричневом ободке.

— Слезай! — скомандовал Арслан.

Он взял чумбур у спешившегося брата и сел в седло. Сказал, чтобы Хюрюмчя достал ему лепешку из узелка, сложил ее пополам и, привстав на стременах, сунул ее в карман брюк.

— Значит, скажешь маме, что я поехал догонять Хамжала и Болху. — У братишки от изумления приоткрылся рот. — Пусть не беспокоится, дня через два-три мы все будем дома. Я их верну.

Арслан прихлопнул свою тюбетейку, чтобы она сидела плотнее, потянул поводок вбок — дончак, переступая ногами, повернул на месте. Он тронул пятками в мягкие бока — конь охотно направился по целине к дороге. Метров через сто Арслан оглянулся: голова Хюрюмчи, как у суслика, выглядывала из-за бугорка.

Дорога была покрыта толстым слоем густой пыли. Ноги коня глубоко уходили в нее, взбивая, как тесто, — дончак шел словно в серых чулках, и брюхо у него было тоже серое. Великое кочевье разбило в прах твердую сухую степную дорогу. Сперва серое облако стояло над землей, а потом, будто бы дождь, опустилось и легло на всю округу. Теперь — до хорошего ливня, который превратит пыль в непроходимую, первобытную грязь. Затем она прогреется на солнце, просушится ветром и снова зачерствеет, став жестким степным грунтом. И не останется и следа от этого кочевья, как не осталось его от уже прокатившихся здесь двести, пятьсот, тысячу лет назад кочевых орд.

Перед самым вечером Арслан догнал хвост колонны эвакуирующихся, днем раньше протянувшейся через Харнуд. С темнотой степь стала оживать, и он приметил в балке в стороне гурт крупного скота. Пастух верхом на лошади осторожно поглядывал на небо. Потом махнул рукой и тронул лошадь. За ним стали вылезать из балки коровы, подгоняемые щелканьем бича.

Из другой пади показался какой-то обоз. Кругом из ложбин, впадин, балок выползали люди и животные, направляясь к дороге. И вот уже заклубилась под ногами и колесами пыль, поднимаясь в вечернее небо.

Во второй половине дня сонно трусивший дончак вдруг забеспокоился. Арслан привстал на стременах, заглядывая через голову коня: впереди, как раз посредине дороги, темнела яма. Юноша, недоумевая, подъехал вплотную, придерживая тревожно фыркающего коня. Кому и для чего понадобилось копать здесь яму? Она была неглубока, правильной конической формы, а главное, возле нее не было выкопанной земли. Арслан огляделся, ища землю на обочинах, и тут же увидел впереди еще яму, а дальше — еще.

Арслан свернул с дороги, дончак заупрямился, не желая идти, несмотря на то что всадник, негодуя, бил его пятками, рвал губы уздой. Вдруг с ближайшего бугорка тяжело поднялся ворон, и тут юноша увидел лежащий на боку труп лошади. Тяжелый запах падали ударил в ноздри. Рядом виднелась разнесенная в щепы телега, как будто бы разрубленная крест-накрест богатырским топором.

Арслан понял, что все это — результат немецкой бомбежки. С тревогой осматривался он кругом, ожидая и в то же время боясь увидеть тела убитых людей. Но их или не было, или их кто-то подобрал, оставив воронам и лисицам конские трупы. Юноша подумал о том, что и сам он сейчас тоже является неплохой мишенью для вражеского самолета. Ему захотелось, как герою сказки, сделаться невидимкой, чтобы немецкий летчик не смог бы разглядеть его сверху. Он поднял голову и увидел, что в небе парят кругами вспугнутые вороны, ожидая, когда он уберется отсюда. Арслан пришпорил дончака, стремясь быстрее покинуть это страшное место. Но им долго еще пришлось петлять, объезжая глубокие впадины воронок…

Чем ближе к ночи, тем оживленнее становилось движение на дороге. В темноте пыль стала почти не видна, и лишь по тому, как плотно она заволокла небо, где в ясную погоду сверкают мириады звезд, да по тому еще, как саднило в горле, можно было представить себе эту гигантскую кошму, накрывшую сверху дорогу. Вокруг глухо постукивали копыта, скрипели колеса, покрикивали, поругивались надорванные человеческие голоса. Вдруг детский плач прорезал эту толкучую пыльную круговерть и тут же оборвался, пригашенный торопливой материнской лаской.

Арслан ехал вслепую, все время утыкаясь в кого-нибудь. Он устал и очень хотел спать. В какое-то мгновение, когда справа никто не мешал, он решительно повернул в степь. Сначала он по-прежнему ничего не видел перед собой и ехал наугад, отпустив повод, полностью доверясь коню. Постепенно шум движения ослабевал, и темнота понемногу отступала. Впереди вроде бы начинало светать.

Дончак потянулся, звякнув уздой, и ухватил немного травы.

— Подходящее место? — сказал Арслан. — Смотри сам, мне все равно.

Он слез с седла, перекинул через голову коня повод. Разнуздал: длинный чумбур привязал к его правой ноге, ниже бабки. Ослабил подпругу.

— Ну, приятного аппетита. Не заходи далеко.

Захрустела срываемая трава. Спутанный дончак упрямо шагнул, окунув морду в темную травяную поросль.

Арслан медленно опустился на землю. Что-то мешало в кармане, он вспомнил: лепешка. Есть не хотелось. Он отвернул воротник рубашки, чтобы не кололо шею, сдвинул на затылок тюбетейку. Пошарил сзади себя рукой, боясь угодить на колючку, и лег, почувствовав блаженное ощущение неподвижности.

…Проснулся Арслан от холода. Он лежал на боку, крепко прижавшись щекой к колкой и сырой земле, пробираемый дрожью. Немного придя в себя, сел, обхватив руками плечи. Эх! Нет рядом Амархан с одеялом! Дончак стоял поодаль, низко опустив голову: чумбур не давал ее поднять. Он уже не пасся — значит, сыт.

Дорога приглушенно шумела где-то позади. Что-то двигалось, ехало по дороге, не разобрать, что это еще было. Придавленная рассветной сыростью, темная пыль опустилась совсем низко к земле.

Арслан потер шею, щеку. На щеке отпечатался тисненый узор травы, как на бортхо[35]. Он вскочил, охваченный дрожью от холода, точно вышел из студеной воды. Чтобы окончательно согреться, он быстро побежал к коню, отчаянно размахивая руками. Дончак, коротко заржав, потянулся ему навстречу.

— Что, видать, надоело? — ласково шептал юноша, отвязывая чумбур.

Конь с облегчением поднял голову. Юноша, не выпуская повода, оглядел его. Высокая, мокрая от росы трава очистила, омыла ноги коню. Но выше колен брюхо все было в пыли. Арслан засмеялся:

— Ты у меня, как в штанах, только в обрезанных. Ну, сейчас мы приведем тебя в надлежащий вид.

Он расседлал дончака и скинул потник. Нарвал большой пучок влажной, холодной травы, туго обернул им руку и стал протирать ему спину и круп. Конь покряхтывал от удовольствия.

— Щекотки испугался, — сказал Арслан. — Ничего, потерпи. Зато будешь чистый, правда, ненадолго, — добавил он, вспомнив, что творится на дороге. Он говорил отрывисто, потому что устал, работая пучком травы, как щеткой. — Все равно нужно следить за собой. Так и я могу сказать: зачем умываться, опять ведь измажешься… Стой, стой! Совсем немного осталось.

Он сменил несколько пучков травы, пока окончательно почистил коня. Затем насухо протер его рукавом рубашки и снова подседлал.

— Вот так. Теперь мы всю силу свою в крепкий крестец соберем, скорость свою к крепким ногам соберем, зоркость свою к черным глазам соберем, чуткость свою к длинным ушам соберем[36], догоним Хамжала и Болху. Только не мешало бы тебе попить. Да и мне тоже… чаю…

У Арслана уже сутки как не было во рту ни крошки. Но оттого, что он так долго не пил, не ощущал голода. При слове же «ця»[37] он точно отхлебнул из пиалы горячего, пахучего, крепкого, солоноватого, густого и жирного от сливок калмыцкого чая, какой умела заваривать только Амархан. Арслан торопливо достал из кармана сложенную вдвое лепешку и сразу же остро ощутил вкус печеного пресного теста, его невыветрившийся хлебный запах!..