Шарка самозабвенно выкрикивала свои проклятия, видя перед собой только Боваджина да перепуганную насмерть Амархан, которая пряталась в глубине комнаты. На наружную дверь она не оглядывалась и поэтому не обратила внимания на то, как вдруг изменилось выражение лица Боваджина, когда веселый голос произнес у нее за спиной:

— Кому здесь надо выбить зубы и отрезать язык?..

В дверях, расставив ноги и похлопывая плетью — маля по хромовому блестящему голенищу, стоял полный калмык в немецком мундире. Он стоял к свету спиной, и лицо его было в тени, но Боваджину и Шарке не нужно было всматриваться в него.

— Ты, что ли, проклинала тут немцев?.. — Марджи Иштенов ткнул в Шарку плеткой. — Или ты хочешь, чтобы тебя напоили собственной кровью?

Он говорил, как будто бы никому не угрожая, игриво размахивая Алетыо, и оттого его слова казались особенно страшными. Шарка попятилась к выходу. Старший полицейский слегка посторонился, вынуждая толстуху протискиваться мимо, опасаясь задеть его внушающий страх мундир. Но и перепуганная Шарка оставалась верной себе. С трудом пробираясь наружу, она буркнула, имея в виду угрозы Марджи Иштенова:

— Без рук останешься. — И тут же, впрочем, поторопилась добавить: — Слава бурханам, я знаю своего верблюда. Ты на все способен.

— Укороти язык, балаболка! — Марджи тоже за словом в карман не лазил, хотя соревноваться в острословии с Шаркой и не собирался. — Что она тут наговорила о немецких властях? — строго спросил он у хозяев.

Амархан была уже в сенях.

— Да не стреляйте вы из пушки по воробьям, — примиряюще проговорила она. — Или вы не знаете язычок Шарки? Из ее рта слова выскакивают сами, не спросись разрешения у головы. Это ведь как конь без узды… Заходите лучше попить с нами чаю. Сделайте милость, просим вас, заходите!..

— Брось, Марджи, оставь ее, — сказал Боваджин. — Не связывайся. Вдова, дети маленькие, одна дочь помощница, да и та хотела сбежать из дома. Вот у нее и лопнуло терпение. Она сейчас и танк растопчет сгоряча и сама не заметит… Пошли пить чай.

Марджи погрозил плетью находившейся уже на улице Шарке и с достоинством победителя прошел в дом. Переступив через порог, он вынул из кармана бутылку русской водки.

— Пустой чай пить скучно, — сказал он своим обычным веселым голосом. — Вдобавок сегодня праздник и у тебя, и у меня. Ты встретился с сыном, а я получил награду от начальства.

И он поднял руку, показывая свисавшую с запястья плеть, которую Боваджин, еще не оправившийся после обморока и занятый своими переживаниями, не замечал. Сейчас он с удивлением сказал:

— Так ты верхом? А где взял лошадь? — подвинулся к окну и посмотрел на двор. — Добрый гнедой. Как он к тебе попал?

Амархан и Хюрюмчя прильнули к другому окошку.

Привязанный чумбуром к пустой арбе, во дворе стоял гнедой бегунец со светлой гривой. Это был знаменитый Гнедко, гордость и слава колхоза имени Куйбышева, бравший на скачках в Элисте не один приз.

Марджи Иштенов сидел развалясь и громко посмеивался.

— Как он попал к немцам, я не знаю, — отвечал он довольным тоном. — Видать, танки не обскачешь. Ну а я получил его от господина обер-лейтенанта в награду.

— За что? — Боваджин, сгорбившись, присел к столу. Видно было, что ему трудно пересилить себя. Амархан, хлопотавшая возле печки, с беспокойством поглядывала на него.

Марджи Иштенов вытащил пробку из водочной бутылки.

— Расскажу, расскажу. Вот выпьем, и расскажу. — Он налил два стакана. Над третьим задержал бутылку. — Амархан, а ты будешь?..

Хозяйка испуганно замахала руками:

— Нет, нет!

— Зря! Надо бы выпить ради такого праздника. — Но неволить не стал, воткнул до половины неповрежденную пробку, чтобы водка не выдыхалась. — А где же ваш богатырь? — Он огляделся вокруг себя, не видя Арслана. И засмеялся: — Где вы прячете от меня вашего комсомольца? Прослышали небось, что немцы приказали взять их всех на учет, и прячете. Сынок, загляни-ка за печку, — сказал он Хюрюмче, — нет ли там твоего братца?

— Нет, — улыбнулся мальчик в ответ на его ухмылку, — за печкой его нет. Он пошел к Дорджи Уланову.

Зловещая тень мелькнула на добродушном лице Марджи Иштенова.

— А-а, вот как! Значит, учитель вернулся. А то я слышал разговоры, да не знал, верить им или нет. Молодец, сынок, — похвалил он Хюрюмчю.

— Вот так молодец, — хмуро возразил Боваджин. — Треплет языком, как овца хвостом. Арслан пошел узнать, не приехал ли учитель. Вчера его не было, я заходил к Улановым.

— Да? — многозначительно сказал Марджи, и на лице его застыла коварная улыбка. Вдруг он поднялся со стаканом в руке, подошел к печке и плеснул в огонь. — Ну, выпьем, — сказал он, возвращаясь на место. — Да будут бурханы милостивы к нам.

— Да будут! — повторил за ним Боваджин, и Хюрюмчя поежился под его тяжелым взглядом.

И Амархан с тревогой в голосе тоже прошептала: «Да будут!»

Мужчины выпили водку и закусили мясом.

— Чтобы все выдоилось, — проговорил Марджи, шутливо тряся бутылку горлышком вниз и хлопая по донышку. — Я очень рад, Боваджин, что вы наконец встретились с Арсланом. Рад, что помог этой встрече.

Боваджин поднял голову.

— Как это помог?

— Разве он не рассказывал тебе о Шаралджане? — в свою очередь удивился Марджи Иштенов.

— Не успел, наверное, — торопливо подсказала Амархан. — Я-то знаю, как вы в Шаралджане помогли ребятам.

Боваджин с удивлением посмотрел на сестру, затем перевел вопросительный взгляд на Иштенова. Старший полицейский стал с удовольствием рассказывать о том, как он узнал в задержанном немцами парне Хамжала Баврикова и помог ему освободиться, наказав немедленно возвращаться вместе с товарищами домой. Боваджин тогда с другой немецкой частью был в Шорве, а Марджи — здесь, в Харнуде, поэтому-то он и не рассказал ему о встрече с ребятами, чтобы зря не тревожить. Вон как Боваджин переживает, узнав, что его сын ушел из родного хотона. Он-то, Марджи, был уверен, что раньше ли, позже ли, но ребята все равно вернутся в Харнуд. Он строго наказал им, очень строго. Видите, они не посмели ослушаться…

— Значит, ты выручил ребят в Шаралджане, чтобы сдать их немцам в Харнуде? — угрюмо спросил Боваджин. — Помог мне встретиться с сыном, а теперь хочешь отнять его у меня? Так, что ли?

— Зачем же? Совсем не так! — покачал головой Марджи. — Ребят я вернул потому, что за Волгой им делать нечего. Здесь тоже полно разных дел. На всех хватит. Для этого их и регистрируют.

— Для каких таких дел?

— Ну, мало ли для каких, — уклончиво ответил Иштенов. — Главное, пусть сидят на месте, чтоб их не надо было искать.

— Может быть, их думают отправлять в Германию? — прямо спросил Воваджин.

— Ой, дярке! — испуганно зашептала Амархан. — Пусть защитит их милость добрых бурханов! О, дярке!

— В Германию? — Марджи поднял брови и оттопырил блестящие от жира толстые губы. — Что-то не слыхал. А хорошо бы! Был бы я молодой, сам бы попросился. Интересно посмотреть своими глазами, как там в Германии. Великая страна! Великий народ!.. Нет, о ребятах такого разговора не было. Не думаю, чтобы туда посылали калмыков. Чего нам делить с немцами? Мы с ними не ссорились. Вот русские большевики — это другое дело. Пускай сами и воюют. Но недолго им еще воевать. Возьмут немцы Сталинград — и конец войне. И нам, калмыкам, нечего путаться между ними. Нужно и о себе наконец подумать.

Марджи Иштенов рассуждал о делах государственной важности и поэтому говорил серьезно и очень значительно. Сотрапезники слушали его, сохраняя тягостное молчание. Соглашаться с ним было невозможно, верить ему — страшно.

Мужчины допили водку. Воваджин без охоты закусывал, старший полицейский громко прихлебывал чай.

— Ты не сказал, за что тебя немцы наградили конем, — напомнил Воваджин.

— А-а! — Марджи поставил пиалу. — Вот за что. В Шаралджане поймали не одного Хамжала. Поди, слыхал о Волжском?