Иван вздохнул.

— Пойдем покурим?

— Спасибо, не курю, — покачал я головой. — Ну ты пролезай. Давно уже горбатимся. Передохнем.

Я подвинулся на месте радиста и позволил Ване пробраться через сиденья мехвода к люку.

Иван сел на корточках прямо на носу танка, возле люка. Достал из кармана замятый кисет, ловко, вслепую свернул козью ножку и чиркнул трофейной латунной зажигалкой. Жадно затянулся горьким, приторным дымом самосада и заговорил вполголоса, косясь на темный силуэт башни с пустым от спаренного пулемета броневым щитком.

— Командир у нас своеобразный, Витя, — выдохнул он вонючий дым. — Настоящий ас, кавалер, слов нет. У него на полушубке Халхин-Гольский орден Красного Знамени горит и Красная Звезда за Мценск. Про него даже в газете «Красный воин» большая статья была, «Мастер танковой засады старший лейтенант Громов» называлась.

Я хмыкнул, но промолчал.

— Политотдел бригады его другим командирам в пример ставит, — продолжал Ваня. — На лекциях по тактике поминает. Однако… — он осекся и вздохнул.

— Что? — спросил я, поудобнее устраивая неудобно согнутые на месте мехвода ноги.

— Ай… — радист махнул рукой. — Наверное… Наверное, негоже про своего командира дурные слухи распускать.

— Да ладно, не переживай, — пожал я плечами. — Не заставляю я тебя никакие слухи распускать. Сам, вон, лично с ним скоро познакомлюсь.

Радист смолчал. Задумался.

— В этом-то и проблема, Витя. Ты молодой совсем. Пусть говорят про тебя, что найденыш с машиной на ты. А все равно молодой… А молодые… Молодые хуже всего нашего командира переносят.

Я смолчал. Потянулся, чтобы проверить диск, который, как мне показалось, плохо сел в гнездо. Но все было нормально.

— В общем… — внезапно начал Ваня. — В личном общении Семён Афанасьевич тяжел, как лобовая плита КВ. Сложный мужик.

Ваня вздохнул.

— Обычно в экипаже как бывает? Покопошились два дня в мазуте, перезнакомились, спирт из одной кружки глотнули — и уже каждый друг за друга горой, кунаки навек. А Седой не такой, — снова вздохнул Ваня. — Он с танкистами своими не дружит. Глухую, ледяную дистанцию держит. Пищу всегда один принимает, с котелком в сторонку уйдет под сосну и сидит, молчит часами. Не похвалит никогда, когда надо. Слова доброго от него не дождешься. Не поддержит, если тошно станет.

Иван сделал глубокую затяжку, и багровый огонек на секунду выхватил его сосредоточенные, но усталые глаза.

— Зато, если ты в танке, в бою, да при Седом — дисциплина будет железной, — продолжил он. — Страх в секунду отпускает, только кулиса щелкает да команды его в ТПУ звучат.

Радист потер шею, поправил шлемофон и продолжил:

— Он воюет с самого начала войны, с июня из боев не вылезает. Но по службе не продвигается, понимаешь? Так и ходит на линейном танке старшим лейтенантом, хотя по опыту давно мог бы ротой командовать, а то и батальоном. А все потому, что у него экипажи не держатся.

— Вот, значит, как, — задумался я.

«Интересное кино, — промелькнула в голове мысль. — Экипажи не держатся, а комбат меня к нему посылает? Эт еще почему?»

— На моей памяти, — тем временем продолжил Ваня, — только с момента, как Седой заступил в сто четырнадцатую, у него уже третий состав сменился. Тяжело с ним люди сходятся. Сами просят от него перевестись при первой возможности. Рапорты Полуянову пишут, лишь бы от него подальше.

Ваня затянулся, и в свете табачного уголья я увидел его робкую улыбку.

— Я сам слыхал, как один раз Седой одного молодого заряжающего, который в бою чем-то провинился, заставил трижды танк в одиночку загружать и разгружать. Представляешь? А сам стоял над ним и подгонял, ежели что не так. И что ты думаешь? Заряжающий завыл, а сам Седой отделался только тем, что на него Полуянов наорал. А что ему, Седому, этот ор? А ему хоть бы хны!

— А ты давно у него в экипаже воюешь? — спросил я.

— Я-то? — Ваня недобро ухмыльнулся. — Я сам при нем только две недели как служу, осмотреться толком не успел. А заряжающий наш, Трофимка Лобов, завтра с нами во второй бой пойдет. Он из вологодских кузнецов парень. Лет двадцати такой. Сильный как бык, зараза. 40-килограммовые чушки для пушки как спички кидает. Но толковый, Седой абы кого к себе в башню не берет, лично его отбирал.

Я внимательно слушал этот рассказ, мотая на ус все, что мне говорил Ваня. Слушал и мало-помалу складывал все в единую картину.

Что-то с ним, с этим старшим лейтенантом Громовым, по прозвищу Седой, случилось за время службы. Что-то такое, что сломило его. Изменило до неузнаваемости.

Не хитра была наука. На войне таких людей пруд пруди. Вопрос лишь в том, сумеешь ты свою рану превратить в силу. Или же добьет она тебя в самый ответственный момент. Заставит пойти у нее на поводу и ошибиться. И хорошо, если ошибка эта заденет лишь тебя самого, а не товарищей, что с тобой бок о бок бьются.

— А где ж ваш мехвод старый? — спросил я, заглядывая Ивану в глаза. — Который до меня на тринадцатой сидел?

Назаров мгновенно погрустнел.

Огонек его самокрутки медленно угас, и лицо радиста круто, тяжело помрачнело в сумерках капонира.

Он хмуро посмотрел на меня сквозь полумрак, поджал губы так, что они превратились в узкую линию.

Видимо, пока не время было спрашивать.

Я собирался было сменить тему, чтобы не бередить человеку душу, но тут радист обернулся, и взгляд Назарова ушел куда-то в глубину темной лесной просеки.

— О! Трофим, явился? — разулыбался он весело. — Ты где лазил-то, а? Тут к нам пополнение комбат прислал! Иди знакомься!

С этими словами радист подвинулся, а я решил выбраться из танка, чтобы поздороваться с новым знакомцем.

Не успел я спрыгнуть на землю, как из густых лесных сумерек в капонир тринадцатой машины спустился человек. Его темная фигура была крепкой и размашистой в плечах. А еще — она показалась мне знакомой.

— Вот, знакомься, Трофим, — радист спустился с брони танка, — Витька Бронин. Наш новый мехвод.

Фигура заряжающего, темная у стены канонира, приблизилась, и на расстоянии нескольких метров я смог разглядеть ее подробности.

А потому — я тут же похолодел взглядом, рассматривая заряжающего.

— Да? — холодно протянул заряжающий, тот самый ефрейтор, которого я прижал у летучки. — Вот, значит, как?

— Ага, — буркнул я еще более холодным тоном.

Иван Назаров удивленно приподнял брови. Принялся водить взглядом от меня к заряжающему, явно ощущая накалившуюся между нами атмосферу.

— А… А че такое, мужики? — проговорил он растерянно. — Чего-то не так?

— Да просто, — выдохнул заряжающий Трофим Лобов мрачно, — да просто мы с ним уже немножко познакомились.

Иван Назаров хмуро глянул сначала на меня, потом снова на Трофима. Ничего не сказал.

— Ну здорова, пацан, — проговорил ефрейтор негромко, — ты тут что? Заблудился, что ли?

Я медленно скрестил руки на груди и повернулся к ефрейтору всем телом.

Сумерки вокруг нас сгустились окончательно, превратив лесную поляну в сплошной сизый кокон темноты.

Лицо ефрейтора Трофима Лобова сейчас казалось смутным, темным пятном, но я отчетливо видел, как хищно и злобно сузились его небольшие глаза. Папироска, зажатая в углу его прикушенной губы, мелко, нервно подергивалась.

— Ну ладно уж. Давай, хвастайся, — проигнорировал я его вопрос.

— Че? — набычился Трофим.

Назаров молчал, видимо, решительно не понимая, что вообще происходит.

— Кого-нибудь еще прихватил, что-нибудь теплое отобрать? — ответил я невозмутимо.

Тут нахмурился и Назаров. Зыркнул на него.

— Трофим, ты че? Опять за свое?

Ефрейтор сначала было растерялся. Но потом мрачно выдал:

— Ты меньше слушай этого найденыша.

— Да? — я хмыкнул. — Экипаж, считай фронтовая семья. А своим врать нехорошо.

Лобов вдруг сделал короткий шаг вперед. При этом он как-то странно, неестественно дернул головой, слегка поворачиваясь ко мне правой стороной лица. Едва заметный, но вполне четкий маркер для знающего человека — парень явно плохо слышал на левое ухо, видать, застудил или оглох после близкого разрыва снаряда. Но молодой наглости в нем от этого меньше не стало.