Два заматеревших командира столкнулись нос к носу прямо на обледенелых ступенях траншеи, ведущей в штабной блиндаж.

Каждый из них пытался скрытно, тайком друг от друга пробраться к комбату, чтобы выпросить себе дефицитного мехвода, и теперь они оба дико испугались, обнаружив конкурента у самой цели.

— Первый, не первый, а я старше по званию! — Савельев тактично, но увесисто пихнул взводного плечом в грудь, отчего латунная пряжка его ремня звякнула о косяк. — И комбат мне Бронина еще в первый раз пообещал!

— А вот и нет! А вот и нет, товарищ капитан! — Кравцов упрямо выпятил широкую грудь, шумно дыша на морозе. — Никого он вам не обещал! Он сказал, что не решил еще!

Капитан деланно скривил свое вытянутое лицо, украшенное большим носом. Глянул на старшего лейтенанта Кравцова с явной брезгливостью во взгляде.

— И как не стыдно? Как тебе не стыдно, Кравцов, лезть вперёд старшего по званию, а? Совести у тебя нету!

— У меня мехвода нормального нету, товарищ капитан! Ну будьте вы человеком! Ну войдите в положение!

— Это у тебя-то нету? У тебя-то нету⁈ — Савельев сделал вид, что прямо-таки задыхается от возмущения.

— Ну будьте вы человеком! — бормотал Кравцов, пытаясь протиснуться к двери.

— Это у тебя-то нету? — повторял капитан, пихая старлея плечом, чтобы окончательно вытеснить младшего по званию со своего пути.

Внезапно тяжелая дверь блиндажа с грохотом распахнулась, и Савельев с Кравцовым буквально ввалились внутрь, плечом к плечу, едва не потеряв равновесия и не грохнувшись на пол.

Когда они очухались и заметили, что дверь им открыл сам комбат, услышав их возню на улице, то оба мгновенно застыли по стойке «смирно», вытянув руки по швам перед Полуяновым.

— Вы мне тут опять комедию ломаете? — тихо и устало процедил Полуянов.

— Виноват!

— Виноват, товарищ майор!

Полуянов помассировал усталые глаза.

— Опять за Бронина пришли?

— Так точно!

— Так точно!

Оба командира, сначала сконфуженные тем, что комбат застукал их за этим глупым спором, вмиг подобрались.

Савельев уставился на Полуянова с настоящей, искренней надеждой во взгляде. Кравцов же — с настоящей детской мольбой.

— И вы… Вы уже решили, куда вашего найденыша девать? — не выдержал старший лейтенант.

Полуянов засопел.

— Твой КВ-2, Кравцов, завтра в первой линии прорыва на хрен не нужен, — угрюмо пробасил комбат. — Завтра маневр нужен, скорость. А КВ пойдут поддержкой. Так что там и твой школяр за рычагами справится.

— Но… Но как же… — забормотал было Кравцов, но тут же замолк под тяжелым взглядом комбата.

Савельев же при этих словах победно расправил плечи, преданно глядя на комбата, но Полуянов тут же развернулся к нему, угрюмо уперся взглядом в статное, в общем-то, если б, конечно, не большой нос, лицо капитана.

— И к тебе, Илья, в первую роту я его не отдам! И не проси! Нашелся умник. Я уже решил — выпишу тебе мехвода с РТО, временно, но хорошего.

— Но я ж…

— За тебя, между прочим, — прервал его Полуянов, — работу делаю! Потому как ты уже давно должен был сам с этим разобраться, раз уж тебе экипаж пополнить некем!

Оба командира помрачнели. Уныло опустили плечи. Савельев сконфуженно прочистил горло. Кравцов же вздохнул и отвел глаза в сторону.

— Так а… Так а куда ж вы найденыша решили пристроить в таком случае? — спросил Савельев, но потом опомнился и быстро добавил: — Разрешите обратиться…

— А что? Вам так интересно? — хмыкнул Полуянов.

Командиры переглянулись. Почти синхронно закивали.

— Бронин, — начал Полуянов, — пойдет во вторую роту. На тринадцатую машину.

Капитан Савельев аж побледнел, сделав короткий шаг назад. Кравцов даже поперхнулся воздухом.

— К Седому⁈ — выдал старший лейтенант, но осекся.

— Товарищ майор, — подключился Савельев, — да парня ж там сгноят!

Полуянов хмыкнул.

— Плохо вы нашего найденыша знаете, — разулыбался комбат. — Он парень крепкий. Много что выдержать может. Уж я-то знаю.

— Разумно ли? Товарищ майор, — удивился Савельев. — У Седова что не экипаж, так всегда одни ссоры!

— От него танкисты бегут, — вклинился Кравцов, — машины он не бережет! В бой ходит так, будто бессмертный!

— Как ходит, мы все знаем, — сказал Полуянов. — Зато у него единственного на весь батальон два ордена на груди.

— Потому-то ему все и прощается, — мрачно заметил Савельев, и Полуянов точно уловил в голосе капитана нотки плохо скрываемой зависти.

— Бронин Симонову ум на место вставил? Вставил, — со знанием дела покивал Полуянов. — Вот мы и глянем, получится ли у него и с Седым так же сделать.

Сумерки опустились на ремонтную поляну батальона так быстро, словно кто-то задул фитиль в гигантской керосинке.

Мороз крепчал, прижимая к земле редкие, сизые шлейфы дыма от печек-буржуек.

Пахло горелой березой, застывающим автолом и резким, удушливым запахом солярки — танкисты второй роты в темноте прогревали двигатели, чтобы рано-рано утром сходу уйти на марш.

Я шел по обледенелой, разбитой гусеницами лесовозной колее, неся на плече свою брезентовую сумку с пожитками, которыми порадовал меня интендант Кузовок.

Найти в этой сумятице капонир с нужной машиной оказалось задачей не из легких. Сто четырнадцатая бригада обжила этот кусок подмосковного леса основательно, зарывая машины глубоко под лапник и маскировочные сети.

— Где тринадцатая машина⁈ — крикнул я одному из танкистов, суетившихся на башне тридцатьчетверки, — не видал⁈

— А! — он поднялся от моторного отделения. — Тама! Тама она! Дальше стоит! Мимо не пройдешь!

— А где именно⁈ — не унимался я, пересиливая стук и звон работающих экипажей, а вместе с ними и рокот двигателей.

— Тама! В самом конце поляны! Мимо не пройдешь!

Вдруг из люка высунулся другой танкист, что-то крикнул первому, и вместе они исчезли в башне танка.

Я проводил взглядом скрывшихся под люком-чемоданом бойцов и спокойно пошел к краю поляны.

На повороте у полузасыпанного блиндажа РТО я вдруг услышал голоса.

В густой тени за стоящей под высокой елкой машиной летучки ЗИС-5 кто-то упрямо спорил. Даже нет, не спорил. Ругался.

— Отдай… Дяденька, ну отдай, старшина увидит — взыскание влупит! — раздался жалобный голосок.

Я нахмурился. Пошел посмотреть, что там делается.

— Отдай, а? Ну дядь!

Я зашел за машину. И увидел там двух бойцов.

Один из них, совсем молодой, щуплый паренек-обозник в огромных, не по размеру кирзачах почти слезно, дрожащим голосом просил о чем-то другого.

А вот другим оказался танкист. Он стоял напротив обозника, зажав пацана между бортом грузовика и сугробом.

Крепкий, приземистый, широкий в плечах, он высился над ним, как дуб над молоденьким тополенком.

Лицо танкиста выражало сытую, ленивую уверенность, хотя на вид парню едва исполнилось лет двадцать.

Танкист лениво крутил в брезентовой рукавице новенький, пахнущий фабричной шерстью подшлемник со счесом — дефицитнейшую зимнюю вещь, которую обознику, видать, чудом выписали, чтоб уж совсем уши не отморозил.

На воротнике гимнастерки танкиста, выглядывающем из-под комбинезона, угадывалась новенькая суконная петлица с одиночной узкой полоской ефрейтора.

— Кончай скулить, пехота, — глухо, молодым, но уже прокуренным баском проворчал здоровяк, и папироска нагло прилипла к его нижней губе. — Нам завтра в лоб на немецкие пушки идти, нам тепло нужнее.

Парень-обозник от таких слов аж скуксился еще сильнее.

— А ты в своем тылу, — продолжал наглый танкист, — у кухни и в ушанке дырявой не замерзнешь. Свободен, пацан. Скажи спасибо, что ремень не снял.

«Мда… — подумалось мне, — куда ж командир этого бугая смотрит, что ефрейтора своего так распоясал?»

Вот такая «дедовщина» в танковых войсках была редкостью. Я тут уже несколько дней с разными людьми повстречался, с разными поговорил и прекрасно видел, что все они, какими бы сложными личностями ни оказались, радели за одну цель.