В левом, видимом мне борту башни, чуть повыше погона виднелись следы попадания — чёрное пятно и отчётливо видимая вмятина.

Но главное — там кипел бой.

Экипаж был жив.

И яростно сопротивлялся: из-под приоткрытого огромного люка на башне вдруг показывался толстый ствол ППШ и вмиг разражался короткой очередью.

Прицельно так стрелять было невозможно, пули уходили куда-то в сторону и вверх. Однако это точно давало понять, что экипаж намерен сопротивляться до последнего.

Танкисту-стрелку ответили огнём. Шальная пуля хлопнула в сруб избы рядом с моей головой. Щепки брызнули в стороны, ударили мне в лицо.

Я пригнулся, и в этот момент логичная мысль о том, что это какие-то странные съёмки военного фильма или реконструкция событий, напрочь выветрилась из головы.

Их противника я заметил почти сразу. Вытянутые, мышино-серые силуэты маячили между избушками. Они выныривали, открывали огонь и прятались обратно. Пытались добросить до машины тяжёлые, громоздкие гранаты, которые рвались в нескольких метрах от брони.

Фашисты, а что это были именно фашисты, у меня не оставалось сомнений, что-то кричали из своих укрытий. Я отчётливо слышал немецкую речь.

Как ни странно, пехота противника не спешила штурмовать танк. Может быть, они опасались входить в такой ближний контакт.

А может быть, они чего-то ждали.

Я наблюдал за боем недолго.

Нужно было что-то делать. Просто так стоять и смотреть, как защитники танка гибнут, я не мог. Просто не привык.

Я принялся шарить взглядом, чтобы найти вокруг хоть что-то. Хоть какое-то тело, хоть какое-то трофейное оружие… Но вокруг меня не было ничего.

Тогда, аккуратно пригнувшись, я пошёл вдоль фасадной стены. Когда достиг угла, замер.

По дороге, с той стороны, с которой я пришёл, двигалось другое отделение фашистов. Немцы боролись с той самой пушкой, которую я осматривал всего каких-то пять минут назад.

Они толкали её по грязи, силились довести до ближайшего укрытия — спрятать за поваленной хатой.

Зараза… Если у них выйдет, они засандалят кумулятивным прямо в корму машины. И сожгут её ко всем чертям…

А экипаж, занятый боем с пехотой, их даже не заметит.

Медлить было нельзя. Нужно прорываться и предупредить наших.

И тогда, сорвавшись с места, я что было сил рванул к танку, наплевав на любые шальные пули.

Я бежал так, чтобы отгородиться телом танка от засевшей за ним пехоты.

Прежде чем противник успел обратить на меня внимание, я умудрился пробежать почти две трети пути.

Не замедлил шага, даже когда позади меня, в каком-то жалком метре, легла вражеская пуля. Она хлопнула в землю, разбрызгивая грязь. Я не обратил на это совершенно никакого внимания.

И все же надо было торопиться — пехота противника уже меня заметила. И пусть их всё ещё в основном интересовал танк, но по мне тоже открыли огонь.

Я бежал. Валенки были мне велики, и при каждом неудобном шаге так и норовили соскочить с ноги. Неудобное, слишком большое пальто ещё сильно стесняло движения.

Под тяжёлым, приоткрытым люком танка маячил ствол ППШ. Он постреливал, но по большей части бесполезно, куда-то в сторону кормы. Стрелок не спешил показываться из-под брони. И правильно делал.

— Эй! — крикнул я. — Эй!

Я махнул рукой в сторону немецкого орудия.

— Пушка справа! Справа!

Внезапно забил немецкий «Шмайсер». Залился длинной, бьющей по ушам очередью. Рокот его выстрелов так сильно выделился на фоне общего шума боя, что я машинально залёг — прыгнул прямо в грязь, прикрывая голову.

Пули почти сразу захлопали вокруг меня, разбрызгивая грязь и поднимая фонтанчики воды из луж.

Я приподнялся на локтях, рукавом стёр грязь с лица. Сплюнул.

Как бы отвечая «Шмайсеру», танкист разразился тремя короткими очередями из своего ППШ, и в следующее мгновение ствол исчез под люком.

— Вот сука… — выругался я, а потом полез вперёд по-пластунски.

Всё, что происходило сейчас, казалось мне почти нереальным — вокруг бой, передо мной танк, противник строчит из-за укрытий. Но главное — тело моё молодо. И слушалось, и действовало оно как надо.

Уж не знаю… Такой лёгкости в собственной тушке я уже, наверно, лет тридцать не ощущал, так всё у меня ловко и здорово получалось.

До танка пришлось добираться на пузе, перемешивая грязь руками и ногами. И полминуты не прошло, как я оказался у него под кормой, а потом и вовсе взял да и заполз под днище.

Грязи тут было, казалось, ещё больше. Это тебе не наши музейные, вылизанные до блеска машинки, где снизу с первого взгляда разберёшь, где лючки для спуска топлива и масла, а где подвинтеляторный колпак.

Броня днища, элементы подвески, крепящиеся к лишённым резины каткам, — всё тут было в таком слое грязищи, что найти нижний десантный лючок казалось почти нереальным. Нереальным для человека, который не знает, где он находится.

К счастью, я знал. Я полез вперёд, протирая спиной грязюку с днища. Чуть не искупался в ледяной луже, когда оказался под подмоторным люком. И всё же, в конце концов, я добрался до искомого мной места — пола под сиденьем пулемётчика-радиста.

Бой не утихал. Немецкие пехотинцы всё так же обстреливали танк. Однако теперь я понимал, почему они действовали именно так.

Фашня не хотела рисковать. Они ждали, пока бахнет пушка. Ждали того, что танк загорится и его экипаж попытается выбраться наружу. Уж тогда их и можно будет почти безопасно дострелить.

Хитрые сукины сыны.

Ругаясь себе под нос, я перевернулся на спину, рукавами стёр мокрую грязь с небольшого овального люка, оказавшегося у меня прямо перед лицом, а потом что было сил принялся в него колотить.

Ударил раз пять. Замер. Казалось, внутри машины никто даже не обратил на меня внимания.

— Вы там чё, — зло проговорил я себе под нос, — оглохли совсем?

Я повертел головой, ища, чем бы долбануть им по броне. Потом нащупал в грязи какой-то камень, с трудом отковырял его из грязи и забарабанил по люку так, что звук ударов прокатился по всему днищу.

Несколько мгновений не было никакого ответа. И когда я хотел снова грохнуть голышом о броню, люк взял да и открылся.

Изнутри мне в лицо почти сразу пахнуло едкой вонью пороховой гари.

В почти полной темноте, господствующей внутри машины, я смог рассмотреть очертания чужого чумазого лица. Но сильнее всего, конечно, выделялись на этом лице глаза. Круглые от удивления, они, казалось, принадлежали человеку, который только что увидел у себя под танком по меньшей мере маршала советской армии.

— Ты кто? — промычал он удивлённо.

— Конь в пальто! — заявил ему я.

Глаза радиста-пулемётчика, а то, что именно он, у меня не было сомнений, округлились ещё сильнее.

— У вас по правому флангу фрицы пушку тащат!

Боец помедлил. Почесал лоб под танкошлемом. А потом выдал гениальное:

— Чего?

— Башню поворачивай! Вот чего!

— Никита, мать твою! — раздался вдруг другой, хриплый и прокуренный голос, — ты чё застыл? Что там гремело-то⁈

Судя по тому, что танкист обратил лицо в правую сторону от меня, и соответственно, в левую от него, с ним заговорил мехвод.

— Тут… Тут парень какой-то… — замялся радист-пулемётчик, — внизу… Под броней…

— Чего? — грубоватый, низкий голос мехвода раздался снова. Казалось, он доносится со дна какой-то железной трубы, — какой, сука, ещё парень⁈

Спустя мгновение из темноты танка на меня пялились уже две пары глаз. И обе казались невероятно удивлёнными.

— Ты откуда взялся⁈ — хрипловато спросил мехвод. Судя по голосу, ему было не меньше сорока лет.

— У вас справа пушку фрицы катят, — указал я в сторону. — Вон там, по дороге. Ещё чуть-чуть, и засадят по самое не могу.

Танкисты переглянулись.

— Пушку? — мехвод нахмурился.

— Сидорыч, чё там у вас⁈ — раздался ещё один голос, он спросил ещё что-то, но вопрос его потонул в треске выстрелов немецких винтовок, которые раздались следом. Голос, видимо, принадлежал заряжающему.