В ту же секунду в уши ударила звенящая, вакуумная тишина подмосковного леса, сквозь которую пробивался лишь далёкий, раскатистый гул немецкой артиллерии. Мы прорвались. Немцы остались далеко впереди, в своём обстрелянном овраге.

— Цыган, Лёша! Живо бинты! Степана перевязывать! — рявкнул я, сбрасывая ноги с педалей КВ.

Спустя полминуты под тусклым, желтоватым светом плафона мы в три пары рук судорожно кромсали пакеты первой помощи.

Старшина Коровин хрипел, его лицо было залито тёмной, липкой кровью, но глаза смотрели осмысленно. Осколки брони и свинца по касательной посекли ему щёку и плечо — жить будет, но за рычаги он сегодня больше не сядет.

Младший политрук Линьков бесшумно, как тень в своём белом маскхалате, протиснулся мимо нас к верхнему люку отделения управления.

— Я осмотрю периметр и попробую посмотреть, куда мы заехали, — тихо бросил он. — Найденов, Тодоров, за мной. Прикроете.

Они ушли наверх, Коровин, отрубился от усталости и водки, которой его щедро напоил Цыган. К тому же, щедрый Миша добавил раненному еще и аспирина.

В полумраке передней части боевого отделения мы остались вдвоём. Я и младший лейтенант Симонов.

Командира трясло так, что калёные пряжки его портупеи мелко чеканили дробь по утеплённым ватным штанам.

Его лицо в жёлтом свете казалось белым, как подмосковный наст, а в затянутых в рукавицы пальцах всё ещё упрямо и нелепо был зажат тяжёлый воронёный ТТ.

Ствол пистолета смотрел мне прямо в грудь. Симонов понимал, в какой капкан он только что угодил.

По законам сорок первого года, если я или политрук доложим Климову, что лейтенант в овраге приставил оружие к виску мехвода из-за собственной паники, — ему точно не поздоровится.

Я медленно, без единого резкого движения, обернулся к лейтенанту. Потянулся к нему и без труда вытащил из дрожащих рук всё ещё взведённый пистолет. Медленно отпустил курок. Положил оружие на грязный пол перед лейтинантом.

— Кончай дрожать, командир, — тихо сказал я.

Мой холодный, не свойственный собственному молодому телу тон голоса заставил Симонова инстинктивно втянуть голову в плечи.

— Кончился бой, — продолжил я. — Хватит на сегодня.

Лейтенант судорожно сглотнул, его челюсть дёрнулась. Он потянулся, подобрал пистолет и со щелчком вогнал ТТ в кобуру. Затравленно посмотрел на меня своими светлыми глазами.

— Ты… Ты под трибунал пойдёшь, Бронин… Ты… Ты нарушил приказ… Я приказывал отходить назад!

С каждым словом голос его становился всё громче и оттого всё сильнее подрагивал.

— Опять ты за своё, — хмыкнул я. — Вот уж чёрт неугомонный.

— Я… П-приказывал… — застучал он зубами от отхлынувшего из крови адреналина.

— Если бы я пошёл назад, лейтенант, — я наградил Симонова хмурым, свинцовым взглядом, — нас бы та самая «колотушка» в три секунды разула. И сидели бы мы сейчас в ледяной жиже, дожидаясь, пока немецкие сапёры закинут кумулятивный заряд нам под погон башни. И всё, кончилась бы твоя командирская служба. Отвоевался б ты.

Симонов промолчал, лишь судорожно сжал кулаки. Вся его командирская спесь, вся эта лагерная надменность сейчас лежала раздавленной вместе с немецкой пушкой.

— Давай так, Анатолий Викторович, — я впервые назвал его по имени-отчеству, и лейтенант удивлённо вскинул брови. — Никому проблемы не нужны. И Полуянову хорошего офицера, пусть и пересравшего с непривычки в овраге, терять неохота. С Линьковым я уж как-нибудь договорюсь. Он мужик нормальный. Парни были заняты Коровиным. Про пистолет у моей головы — никто в лагере не узнает. Я буду молчать как могила.

На породистом лице Симонова проступило настоящее, почти детское удивление. Он сглотнул. Отвёл взгляд.

— Но у меня есть условие, командир, — продолжил я невозмутимо. — В рапорте Полуянову и особисту Климову ты пишешь, что группа действовала штатно, по твоему приказу, а красноармеец Бронин проявил техническую смекалку. Идёт?

Лейтенант долго смотрел на меня, силясь, видимо, понять, откуда у этого вчерашнего штатского щегла берётся этот пугающий, волчий командирский тон. Потом он медленно, едва заметно кивнул головой.

— Ладно… Ладно, Бронин. По рукам, — сипло выдавил он. Потом вдруг замялся так, будто бы хотел сказать ещё что-то. И не сказал.

— Ну? И чего ты? — кивнул ему я вопросительно.

Симонов поднял на меня взгляд, но сразу притушил. Отвернулся.

— У тебя с Таней что-то есть? — спросил он тихо.

— Чего? — нахмурился я.

Он поднял голову. Уперся в меня каким-то беспомощным взглядом.

— Зачем ты меня тогда… У санбата прогнал? — спросил Симонов. Потом повторил: — У тебя с Таней что-то есть?

— Мда… — я выдохнул. — Нашёл ты время про любовные дела говорить. У самого ещё поджилки после боя трясутся. А он уже про Таню.

Симонов помрачнел ещё сильнее. Стянул с головы засаленный танкошлем.

— Мне надо знать, — тихо шепнул он.

Видимо, командир наш до сих пор пребывал в таком шоке, что подсознательно искал любой способ, чтобы успокоиться.

— Значит, слушай сюда, командир, — проворчал я. — Я твою Таню два с половиной раза видал. А бока тебе помять мне пришлось, потому что ты сам не ведал, что делал, когда до неё приставал. Понял?

Он помолчал, уставившись в ребристое железо танкового пола.

— Я видал, — заговорил он негромко, — как она на тебя посмотрела, когда ты появился. — Симонов судорожно, тяжело сглотнул. Робко поднял на меня взгляд. — Приглянулся ты ей.

Я вздохнул и закатил глаза.

— Вот уж дело молодое… — проворчал я. — Не про то ты думаешь, Анатолий Викторыч. Совсем не про то.

Он нахмурил чумазое лицо.

— Ты командир, — сказал я посуровевшим голосом. — У тебя под командой люди, за которых ты отвечаешь. Понял? А всё остальное из головы выкинь пока.

Симонов поджал губы. И в следующий момент, в тусклом свете фонарей боевого отделения, я заметил, что они, губы этого молодого командира, который едва двадцать лет прожил, подрагивают от досады и обиды. Обиды на самого себя.

— Я ведь… я ведь не трус, Бронин, — сипло, борясь с собственными эмоциями, зашептал он, упираясь взглядом в железный пол КВ. — Под Мценском это было, три недели назад.

Симонов шмыгнул носом.

— Наш взвод в засаде стоял, мороз под сорок ударил. Ну я и приказал экипажам Т-34 замаскировать машины на ночь — укутать их сухой соломой и лапником, всё по учебнику, чтоб сверху «Рама» не срисовала.

На лице Симонова заиграли желваки. Челюсть его напряглась, и я услышал, что зубы он стиснул так, что аж скрипнуло.

— Мехвод мой тогдашний, Андрюха Зимлицын… он ведь просил меня, умолял: «Анатолий, нельзя солому к жалюзи вплотную, автол туда капает, от первой искры при прогреве вспыхнем!».

Он снова шмыгнул носом.

— А я… я на него прикрикнул. Уставом его ткнул, кричал, что положено подручными средствами маскировать, что есть в распоряжении экипажа… что за невыполнение приказа по маскировке под трибунал пущу…

Симонов судорожно всхлипнул, утирая нос рукавицей.

— Андрей подчинился. Полез на корму, укрыл мотор, — Симонов поднял на меня свой блестящий в тёплом, но тусклом свете бортовых плафонов взгляд. — А утром начали дизель заводить. Маскировку-то, конечно, сняли. Да торопились очень. Наступать надо было. Ну и… Ну и не проверили всё как следует.

Он осекся. Дрогнул кадыком.

— Я не проверил. Не проконтролировал. Искра, видать, из коллектора на пропитанную маслом солому попала — и как полыхнет… Мы ее его потушили. Еле спасли машину.

Я молчал, наблюдая за тем, как лейтенант ежится от собственных слов.

— Димка когда тушил, — продолжал лейтенант, но вдруг замолчал. И принялся стягивать варежки. — Огонь на него самого перекинулся. — Лейтенант показал мне стянутую шрамами от ожогов кисть. — Я… Я пытался с него голыми руками пламя сбить.

— Он остался живой? — повременив, спросил я негромко.

Симонов ответил не сразу.