И тогда я дал газу, а вместе с тем натянул на себя левый рычаг фрикциона.

Ствол пушки немецкого танка замер, намертво зафиксировав наш силуэт в своем перекрестии, но в эту долю секунды я до упора, со скрежетом вогнал в металлический пол тугую педаль главного фрикциона.

Рука привычным, автоматическим движением перекинула кулису коробки передач — третья скорость встала на место с тяжелым, сухим стуком.

Я сделал короткий, бешеный зигзаг рычагами, применяя тактический маневр «качения», зазубренный мной еще в учебе перед Афганом.

Стараясь сбить вражеский прицел, я бросил машину на несколько метров вперед и резко, до хруста в жилах рванул правый рычаг на себя.

Наша «Тринадцатая» судорожно, натужно вильнула носом, сбивая траекторию бега в тот самый миг, когда пушка Pz.III выплюнула короткую вспышку. Вражеский снаряд со страшным свистом пролетел мимо, хлопнув где-то далеко-далеко позади нас.

Теперь у немца оставалось ровно пять-шесть секунд на перезарядку. И это было мое время.

И я вдавил газ, пойдя на сближение с немецкой машиной.

— Бронин, ты что творишь⁈ Стой! — заорал в наушниках ТПУ Семен Афанасьевич, отвлекшись на мой маневр.

Но я его не слушал. Сейчас было не до командира.

Ефрейтор Лобов сзади продолжал выть и метаться в своем углу тесной башни, а брошенный им снаряд со звоном катался по ящикам боевого отделения танка.

Я шел почти вслепую, смутное изображение вражеского танка нервно дрожало в триплексах. Дизель В-2 за моей спиной яростно, оглушительно орал, заслоняя своим ревом любые звуки, что раздавались в нутре танка.

Я пошел по кратчайшей дуге прямо на серую, угловатую тушу немецкого Pz.III.

Сокращая дистанцию с тридцати метров до пятнадцати, я сознательно загонял тридцатьчетверку в так называемую «мертвую зону». Из-за нашего низкого силуэта и сильного наклона лобовых бронеплит длинноствольное немецкое орудие на такой короткой дистанции физически не способно было опуститься так низко, чтобы пробить нам лоб корпуса.

— Держись, братцы! — рявкнул я в ТПУ, утапливая акселератор до самого упора.

В следующую секунду мир вокруг нас взорвался оглушительным звуком сминаемого и рвущегося железа.

На скорости под тридцать километров в час Т-34 №13 всей своей бронированной массой со страшным уханьем врезался правым катком и носовым бронелистом прямо в ходовую часть Pz.III.

Удар был чудовищным.

Наша широкая стальная гусеница со скрежетом и хрустом переломала ленивец, разрывая ведущую цепь немецкого танка.

От этой чудовищной инерции серый Pz.III беспомощно крутануло боком, и его ходовую часть намертво заклинило прямо посреди поля боя.

Теперь он был полностью обездвижен и смят.

Внутри боевого отделения нашего танка этот страшный удар отозвался настоящим разгромом.

Меня со всей силы приложило грудью о холодные ломины рычагов, Ваню Назарова сначала ударило о пулемет, а потом он отлетел назад, ударившись о спинку сиденья. Бьющегося в истерике Лобова сорвало со своего места и с размаху швырнуло спиной прямо на боеукладку башни. Седой ударился о прицел, до крови рассекая бровь.

Двигатель танка немедленно заглох, и боевое отделение вмиг наполнилось глухой тишиной, прерываемой лишь щелканьем остывающего металла агрегатов.

Я перевел дыхание, удерживая заклинившие рычаги, и заорал заряжающему:

— Лобов, мать твою! Ты живой? Ты живой, слышишь⁈ Немец ослеп, мы его разули!

— А?.. Что?.. — промычал Лобов, все еще пытаясь прийти в себя.

— Хватай болванку с пола, досылай в ствол! — крикнул я ему.

— Я… — кряхтел он в башне, — я… не…

— Отомсти за Пашку, Трофим! Давай! Досылай!

Этот мой злой окрик окончательно вернул ефрейтора в реальность.

В его небольших, опухших и мокрых глазах прежний ужас в один миг сменился такой бешеной, дикой, остервенелой яростью, что он аж зарычал по-медвежьи.

Лобов судорожно, сгребая пальцами засаленную сталь, схватил новую семидесятишестимиллиметровую чушку и с громким скрежетом и щелчком вогнал её прямо в открытый зев казенника.

Тяжелый клиновой затвор сочным стальным хлопком закрылся за снарядом.

Седой, размазывая по лицу кровь, даже не посмотрел в мою сторону. Даже ни слова не выдал.

Его каменное, безэмоциональное лицо оставалось неподвижным, но пальцы с бешеной скоростью уже крутили маховик ручной наводки, ловя в крест прицела ТОД-7 бензобаки заклинившего немца.

Я запустил двигатель.

Дизель В-2 за моей спиной натужно захрипел, потом задрожал, но все-таки отозвался на яростный запуск сжатым воздухом.

Я быстрым, автоматическим движением вогнал рычаг реверса до упора назад. Тридцатьчетверка утробно, тяжело взвыла, сдавая по изрытому насту назад, подальше от засевшей на склоне серой туши Pz.III.

— Короткая! — заорал мне в наушниках ТПУ Седой, намертво прильнув глазом к резиновому наглазнику прицела ТОД-7.

Машина содрогнулась от громового, оглушительного раската выстрела нашей пушки.

Бронебойный снаряд с расстояния прямой видимости прошил тридцатимиллиметровый борт немецкого танка под самую башню.

Хлопнуло. Даже сквозь триплексы я, словно в замедленной съемке, видел, как вражеский танк будто бы слегка надулся на миг, а потом рванул.

Детонация боекомплекта внутри его боевого отделения оказалась такой чудовищной, запредельной силы, что взрывная волна и туча раскаленных осколков ударили обратно по нашей «Тринадцатой».

Мир в смотровом триплексе корпуса мгновенно исчез, залитый ревущим пламенем, грязью и черной копотью взорвавшихся немецких бензобаков.

Кусок оторванного катка Pz.III со звуком летящего снаряда прилетел точно в нашу правую гусеницу.

Трак лопнул с сухим пушечным треском, стальная цепь с лязгом развалилась, а правый ленивец вывернуло наружу вместе с мясом броневого узла.

Машина заглохла, ослепла, лишилась хода и замерла неподвижным, беззащитным монолитом посреди открытого поля. На надгусеничной полке уже занялось огнем выплеснувшееся из чужих баков горючее.

Нутро нашей машины почти сразу принялось наполняться удушливым дымом горящего немецкого топлива.

— Эки… Экипаж… — раскашлялся Седой, — поки… Покинуть машину! Эвакуация… Эвакуация через нижний люк!

Назаров, еще не совсем понимая, что происходит, торопливо опустился со своего сиденья вниз, рванул запорный замок аварийного десантного люка в днище и полез в грязный, перемешанный с мазутом снег прямо под бронированный живот танка.

За ним с трудом протиснулся и я. Следом, тяжело и сипло дыша, выбрался Лобов, перед этим выкинув вниз ППШ. Последним мы помогли выбраться Седому.

Мы ползком вылезли из-под гусениц, укрываясь за закопченным, дымящим корпусом от косящих поле осколков и пулеметных очередей. А потом почти разом бросились зигзагами назад, к спасительной лесной просеке.

Я бежал, тяжело вбивая ноги в глубокий наст, и сквозь пелену сизого дыма перед моими глазами разворачивалась величественная и кровавая панорама подмосковного сражения.

Все открытое выжженное поле перед высотой было усеяно обгорелыми, неподвижными Т-34 первой и второй рот батальона Полуянова.

Машины стояли с распахнутыми люками-чемоданами, некоторые еще лениво коптили в небо черными столбами мазутного угара, а по белому насту, спасая раненых, бежали уцелевшие танкисты из других разбитых взводов.

Но наша жертва была не впустую.

Я успел заметить, как большая часть тридцатьчетверок батальона Полуянова на бешеной скорости все-таки взлетела на высоту.

Советские танки с ходу, яростно вминали немецкую пехоту в грязь окопов и почти в упор расстреливали замаскированные позиции немецких средних танков. Батальон рвал оборону противника в клочья, проходясь по их силам своими железными катками.

На полпути к лесу мы с размаху повалились в глубокую, все еще воняющую тротилом воронку от тяжелого гаубичного снаряда, чтобы перевести дух.