— Экипаж! Становись! — крикнул Симонов, когда все, даже раненый Коровин, выбрались наружу. — Равняйсь! Смирно!

Мы выстроились в неровную, короткую шеренгу перед особистом и комбатом. Вытянулись по струнке. Старшина Коровин, хоть и выбрался из танка стоя на своих ногах, тут же попал под внимание санитаров — дежурившие на поляне медсестрички, на случай, если в нашем прибывшем экипаже кому-то понадобится помощь, немедленно подскочили к нему, чтобы помочь.

Однако Коровин мягко отстранил их. А потом пошёл и встал в линию вместе с нами.

Я украдкой глянул на Коровина. Старшина почувствовал мой взгляд и тоже покосился красным от лопнувших сосудов глазом. Улыбнулся своими посечёнными мелким осколком губами.

— Товарищ майор! — голос Симонова сорвался на хриплый, но твёрдый командирский фальцет. Он докладывал строго и по-деловому, но я-то видел, как судорожно сжались пальцы его опущенных по швам рук. — Сводная ремонтно-эвакуационная спецгруппа боевое задание выполнила! Тяжёлый танк КВ-2 эвакуирован с ничейной полосы под Холмогорками и доставлен в расположение первого батальона своим ходом.

Полуянов, серьёзный и широкоплечий, стоял перед нами не шелохнувшись. На свой КВ, как ни странно, он даже не смотрел. Ещё когда мы стали строиться, я заметил, как его полный плохо скрываемого беспокойства взгляд побежал по нашей шеренге. Замер сначала на мне, потом на раненом Коровине и вернулся к Симонову. Но вернулся теперь полный облегчения и какой-то тихой, внутренней и скрытой от всех гордости.

Гордости за то, что мы справились с этим бронированным танковым монстром, стоявшим за нашими спинами. За то, что вернули его домой. Но главное — что вернулись сами.

— В ходе операции группа столкнулась с засадой противника, — ровно, чеканя каждое слово, продолжил Симонов. — Немецкий расчёт выкатил на ничейную землю тридцатисемимиллиметровое противотанковое орудие и перебил осколками стальные буксирные тросы лесных тягачей.

Внезапно он осёкся на мгновение и сглотнул. Взгляд его скакнул на меня, но потом тут же снова устремился на застывшего перед ним Полуянова.

— Когда старшина Коровин получил тяжёлое ранение…

Симонов осёкся. Опустил взгляд, зрачки его забегали.

Я переглянулся со стоящим чуть в стороне от нас политруком Линьковым. Лицо у него тоже сделалось обеспокоенным и мрачным. Политрук поглядывал то на меня, то на Симонова. Во взгляде его стоял немой вопрос — доложит ли Симонов о том, что случилось между нами, когда я сел за рычаги? Или же нет?

— Товарищ лейтенант? — спросил вдруг особист Климов, когда молчание Симонова излишне затянулось. — Что с вами?

— Н-ничего, товарищ старший лейтенант госбезопасности! — встрепенулся Симонов, да так, что даже ещё сильней приосанился. Потом расслабился. Добавил с растерянной улыбкой: — Устал немного. Вот и всё.

Он снова выпрямился, гордо выпятил грудь. Спросил:

— Виноват, товарищ майор. Разрешите продолжать доклад?

— Ты не нервничай, Толя, — улыбнулся ему Полуянов. — Нормально всё. Разрешаю.

Симонов сглотнул. Выдохнул. Весь напрягся и заговорил:

— Когда старшина Коровин получил тяжёлое ранение, командование технической подгруппой и управление машиной взял на себя прикомандированный красноармеец Бронин.

Полуянов хитровато глянул на меня. Хмыкнул. «Я в тебе ни на секунду не сомневался, найдёныш», — говорил мне этот его повеселевший взгляд.

Смотрел на меня и особист. Вот только его непроницаемые, холодные глаза ничего не выражали. Да я, к слову, и не собирался увидеть в них что-то эдакое. Знал, что Климов не даст. Уж что-что, а скрывать свои мысли этот человек умеет не хуже меня.

— Согласно моему тактическому приказу, Бронин совершил лобовой манёвр и полностью уничтожил гусеницами огневую позицию врага вместе с расчётом и материальной частью, — выдал Симонов.

И в этот момент я буквально почувствовал, как весь экипаж, сначала чуткий, напряжённый, вмиг расслабился. Но сильней всех, казалось, выдохнул политрук Коля Линьков.

Когда мы до лагеря добирались, на очередной остановке я прямо у него спросил, что он думает о том, как я нарушил приказ Симонова. О том, как он приставил мне к виску пистолет.

— Я думаю, — ответил мне тогда Линьков, хитровато ухмыляясь, — что ты своим поступком нас с того света вытащил. И не важно, как ты это тогда сделал. А что до нарушения приказа командира? Так я никакого нарушения и не видал. Оба вы, что ты, что Симонов, как надо себя проявили.

На том тогда и порешили.

А что до меня, так я ещё после разговора с Симоновым по душам уверен был, что он всё правильно скажет. Правильно, потому что и он теперь понимал, почему и для чего я сделал то, что сделал.

— Потерь среди личного состава группы нет, — между тем продолжал Толя Симонов. — Прошу вашего ходатайства перед командованием бригады о досрочном снятии взысканий со всех бойцов спецгруппы за проявленное ими мужество.

— Молодцы, орлы, — разулыбался Полуянов. — Так служить.

— Служим Советскому Союзу! — грянули мы дружно.

— А что до вашего ходатайства, — продолжил Полуянов, разулыбавшись во все тридцать два, — то думаю я, комбриг Бородин, когда услышит, как вы лихо машину из-под носа у фашистов увели, пойдёт вам всем навстречу. — Он хмыкнул. Добавил: — А уж если заупрямится, мы с Георгием Яковлевичем его переубедим. Да, Георгий Яковлевич?

С этими словами он глянул на особиста.

— Товарищ лейтенант, — несколько устало заговорил Климов, — упомянули о каких-то там «взысканиях». Я, товарищ майор, не вижу перед собой бойцов, у которых могут быть «взыскания».

Климов повернулся к комбату и бросил ему хитроватый взгляд.

— По мне, так тут стоит экипаж, может быть, и не образцовый, но точно смелый и мужественный.

Полуянов хмыкнул, но ничего ему не ответил.

— Ладно, орлы, — приподнял подбородок Полуянов, — прежде чем вас всех отпущу, вот что мне интересно, — он глянул на Симонова, — ты скажи, товарищ лейтенант. Как так вышло, что вы потерялись?

— Метель, товарищ майор, — выдал Симонов, приподняв голову. — Приборы наблюдения танка, а также его световые приборы были повреждены и уничтожены. К этому добавились метель и темнота. Потому в горячке боя мы не смогли вовремя сориентироваться, остались одни, как тросы перебило, и вышли из оврага далеко от расположения пехоты.

— Ага. А вернулись как? — спросил Полуянов. — Сориентировались-таки? Плутали вы долго.

— Ну… — Симонов вдруг замялся. — Мы…

— Бронин уселся за рычаги, товарищ майор, — вклинился Линьков, — и повёл нас сами не знаем куда. А как стало светать, мы глядь — а места знакомые.

— А точно! — припомнил Симонов. — Бронин ходил разведывать местность. А потом вернулся и доложил, что знает путь.

— И как же он путь распознал? — рассмеялся Полуянов, а вот особист Климов, наоборот, глянул на меня с подозрением.

— Он не докладывал, товарищ майор, — пожал плечами Симонов.

Особист с комбатом переглянулись.

— Красноармеец Бронин, — сказал Полуянов, — объясните-ка нам, как вы путь отыскали? Всем очень интересно.

— Легко и просто, товарищ майор, — пожал я плечами.

— Это ж как?

— Наткнулся на старый амбар, из-под которого тот ушлый воентех наш танк упёр, — проговорил я, по-простецки пожав плечами.

Полуянов с Климовым аж глаза округлили. Потом переглянулись. А в следующий момент комбат взял да и без всякого стеснения рассмеялся своим хрипловатым, заливистым смехом.

Особист лишь слегка изогнул тонкие губы в улыбке.

Остальной экипаж принялся растерянно переглядываться и робко улыбаться.

— Упёр танк, — успокоился наконец Полуянов. Потом утёр слезу. — Во даёте! Ну лады, орлы. Значит, слушайте сюда. Я каждого из вас к награде представлю. Так что ждите. На этом всё. Свободны.

В блиндаже комбата Полуянова пахло распаренным сукном, горькой махоркой и оружейным маслом.