Мехвод и радист на миг подняли головы, что-то бросили заряжающему, а потом вновь почти синхронно уставились на меня.

— Где пушка? Ты откуда знаешь? — тут же затараторил мехвод, — ты кто вообще такой? Откуда взялся, а?

— Сами гляньте, — покачал я головой.

Мехвод нахмурился.

— Петя! — обратился он к кому-то в башне, — глянь в перископ, пушку видишь⁈

Судя по тому, что кто-то очень громко заматерился, пушку всё-таки заметили.

— Ек макарек! Правда! Вижу фрицев! — раздался голос заряжающего. Только он мог так быстро глянуть в перископ с левого борта башни, — вижу пушку! Сука! Падла! Всё! Хана нам!

— Рот закрой! — заорал на него мехвод.

— Иди к чертовой матери, Сидорыч! Я так сдохнуть не хочу!

— В руки себя возьми!

— Че? В руки! Сука! Говорил же я вам! Сразу говорил — сматываться надо! А вы чего⁈

— Куда сматываться⁈ — рявкнул на заряжающего мехвод, — под фашистские пули?

Заряжающий немедленно принялся ругаться матом и спорить с мехводом. Мехвод тоже принялся ругаться матом, только гораздо забористее. И тоже спорить с заряжающим.

Среди всей этой перепалки раздался обречённый, но очень равнодушный голос радиста:

— Ну вот и всё. Вот и доездились.

— Надо было вылезти из этой гробовозки и к своим тикать! — спорил с мехводом заряжающий.

— Ага! Приказ был танки не оставлять, если не горят! Итак почти все сгорели во вчерашнем наступлении! — отвечал ему мехвод, — первая ж летучка сюда доберётся, увидит, что машина цела, и пойдём мы все под расстрел!

— Да и так — подохнем!

— Э, э, стоп машина, — вмешался я.

Мехвод снова опустил голову, поправил ногу, чтоб опуститься ближе ко мне. Скрючился и радист, чтобы тоже заглянуть в люк.

— Подвиньтесь-ка, братцы, — проговорил я, хватаясь за края люка, — я вхожу.

— Чего⁈ Куда ты входишь, а? — удивился мехвод, — мы щас тут все сгинем!

— Помогли бы лучше, — стиснул я зубы, пропихивая внутрь голову и правую руку. Потом бросил радисту: — подвинься-ка, друг.

Бойцы помедлили пару мгновений, переглянулись, а потом мехвод проворчал радисту:

— Лезай в боевое. Пусть заберётся.

Радист закопошился, пытаясь в тесноте выбраться из собственного рабочего места. В конце концов, у него это получилось.

Тогда мехвод вместе с пулемётчиком принялись втаскивать меня внутрь. Пришлось, правда, избавиться от пальто, чтобы сюда попасть, но потеря была невелика. Оно пропиталось грязью и потяжелело. Стало сырым, и от него делалось ещё холоднее.

Рывок, и я буквально втиснулся плечами и головой в узкое овальное отверстие нижнего люка.

Левая рука застряла в проёме, броня больно ободрала плечо, но я напрягся, оттолкнулся ногами и влез в люк по пояс.

Сзади, по днищу танка, хлестнула пистолет-пулемётная очередь — металл отозвался глухим, страшным звоном.

— Вы чё творите⁈ — заорал вдруг заряжающий, — тут, в танке, и так не продохнуть, а вы ещё черт знает кого с улицы тянете!

— Кончай… — стиснув зубы, выдавил я, пытаясь влезть внутрь, — кончай истерику. Помог бы лучше.

— Чего⁈ — возмутился заряжающий и полез под пушку в отделение управления, чуть не отпихнув радиста, — да я щас…

— Харе! Харе, Петя! — оттолкнул его мехвод, — куда лезешь⁈ На свой пост давай! На свой!

Когда я оказался внутри, в нос мгновенно ударила удушливая, жирная смесь из пороховой гари, горелой солярки и острого железного запаха свежей крови. Глаза тут же заслезились от едкого сизого дыма.

С трудом я смог втащить ноги внутрь. Оказался прямо на месте стрелка-радиста. Зацепился одеждой за рычаг коробки передач, но быстро высвободился.

Слева, рядом с рычагами управления, упал на своё сиденье механик-водитель, только что втягивавший меня внутрь. Он дышал глубоко от натуги, и его широкая грудь вздымалась и опускалась под засаленным комбинезоном.

Спереди, почти под пушкой, в неестественно скованной позе замер радист-пулемётчик.

На полу под валенками звонко перекатывались латунные гильзы.

— Давай! Давай в боевое! — схватил меня за одежду мехвод.

— Куда в боевое⁈ — тут же возмутился заряжающий, — чтоб мы тут вообще… как огурцы в банке⁈

— Подвинься-ка, паникер, — просипел я сквозь зубы, когда мы с радистом стали менять местами.

Когда я оказался под казёнником пушки, то заметил, что справа от меня, в полумраке тесной башни, стояли чьи-то обмякшие ноги в хромовых сапогах.

Я уже давно, ещё когда увидел пробоину в башне, понял, что экипаж, скорее всего, понёс потери. Когда разговаривал с танкистами, заметил, что среди них нет командира-наводчика.

И теперь, когда я поднял голову, чтобы посмотреть из-под пушки, то наконец увидел, что он остался сидеть в башне на своём месте.

Остался, потому что погиб.

Откинутая голова командира безвольно свисала в сторону, на лице засохла тёмная струйка, а из небольшой трещины, в области попадания, сочился слабый свет, выхватывая лицо командира из темноты.

Заряжающий, парень лет девятнадцати, в порванном шлемофоне, был в башне, слева от пушки. Он присел на кулису, а к груди прижимал ППШ. Одновременно с этим смотрел на меня холодным, не очень-то доброжелательным взглядом.

— Вот уж свалился на нашу голову… — зло покачал он головой, — откуда ты тут вообще взялся?

— Да тебя забыл спросить, — проговорил я холодно.

— Ты чё такой борзый⁈

— Что с танком? Орудие развернуть можно? — проигнорировав заряжающего, обратился я к мехводу.

— Тфу ты… Ты ему про Фому, он тебе про Ерему! — сплюнул заряжающий.

— Не. Заклинило, — покачал головой мехвод. — Товарищ лейтенант, пока жив был, пытался навести. Но оно не поддавалось. А потом и он сам истёк…

— Дрался до последнего вздоха, — грустно покивал радист.

— И мы будем, — тихо ответил мне мехвод. Потом обернулся и крикнул в боевое: — И мы будем! Да, Петя⁈

— Да какая разница уже? — огрызнулся заряжающий, — нам что так, что сяк — вилы.

С этими словами он бросил разряженный пистолет-пулемёт под ноги, на ящики.

— Всё! Мы своё откуковали! — закричал он. — Фрицы подбираются уже!

— Прекращай, — бросил я ему.

— Пушка обходит… — продолжил заряжающий, словно бы не услышав меня, — танк разули, башню заклинило… Товарищ лейтенант, — он осекся, — товарищ лейтенант всё…

Я высунулся из-под пушки. Глянул на заряжающего.

— Я сказал, отставить.

— Башню заклинило, говорите? — спросил я, обернувшись к мехводу, — ни током, ни руками не повернуть?

Мехвод нахмурился, уставившись на меня.

— А ты, парень, чё? Танкист?

— С башней что?

Несколько мгновений мы с мехводом сверлили друг друга взглядами.

— Не-а. Не двигается, — мехвод, наконец, выдохнул и серьёзно покачал головой. — И так, и эдак пробовали. Глухо.

— Видать, — начал радист. — Это, видать, когда нас болванкой достало.

— Угу, в погон прям, — кивнул мехвод, — механизм всё. Отбрыкался.

Я задумался. Встал и, сторонясь радиста, подлез к месту заряжающего.

— Э⁈ Ты куда⁈ — удивился заряжающий.

— Погодь-погодь, — протискиваясь мимо него так, что тому пришлось аж в корму боевого отделения вжаться, сказал я.

Я добрался до перископа в левом борту башни. Уставился в него. Мир сквозь него казался мутным и тусклым. Искажённым. Однако к этому я привык на наших музейных машинках. И более-менее сориентироваться по такому изображению всё же мог.

И потому очень быстро различил фашистскую обслугу пушки. Увидел, что немцы копошатся вокруг орудия. Толкают его, подкапывают под колёсами, стараясь выбраться из грязи. Момент, когда они выйдут на позицию и решат стрелять, был лишь вопросом времени.

— Кто этот пацан такой? Чё ему тут надо⁈ — ругался заряжающий.

— Тихо ты, Петя, — пробормотал мехвод.

— Чё тихо? Чё тихо⁈ Вылез откуда-то из-под танка и теперь умничает!

Я же не обращал на перепуганного и оттого злого заряжающего Петю никакого внимания. Вместо этого просто смотрел и думал. Думал быстро, как мог. И наконец сложил в уме два и два. Обернулся к нему.