Советская, старинная порядочность, которой в 2022 иной раз днем с огнем не сыщешь, ярко проявлялась в поведении и характерах всех этих людей.

Но это армия. Это война. А на войне всякое бывает. В том числе и такое, что кто-то считает себя лучше других. Считает, что раз он в огонь первым кидается, значит, ему все должно на блюдечке ложиться по одному только праву сильного.

Заблуждались такие людишки. Ой, как сильно заблуждались.

Если б советские люди всем скопом думали, как этот ефрейтор сейчас, то никогда б в жизни мы фашистскую гадину со своей земли не скинули.

Я бросил сумку прямо в сугроб, уверенно зашагал вперед, да так быстро, что эти двое и опомниться не успели. Левой рукой я вцепился хаму в жесткий от мазута воротник комбинезона.

Ефрейтор даже пикнуть не успел. Я напрягся всем телом (туша-то у него была не малая) и с глухим, сочным стуком прижал его спиной к ледяному, заиндевевшему борту грузовика. Ведро, стоявшее у его ног, со звоном перекинулось, когда он столкнул его ногой, отступив на шаг. Папироска его упала в наст.

Парень спохватился, резко схватил меня за одежду, но я оказался быстрее. Вцепившись ему в запястье, я легким, натренированным движением заломил ему руку за спину.

Ефрейтор был явно крепче и сильней меня. Но против правильной, заученной до состояния рефлексов техники не попрешь.

Танкист и сам не понял, как оказался согнутым в три погибели, а потом, когда я чуть-чуть поднажал, он и вовсе опустился на одно колено.

— Слышь, ты… — сипло выдавил он, — ты кто, мля такой⁈ Че тебе надо⁈

Я вырвал из его левой рукавицы шерстяной подшлемник, швырнул испуганному обознику и тихо, леденящим шепотом процедил хаму прямо на ухо:

— Забрал манатки и пошел отсюда, пока я тебе ребра не пересчитал. Еще раз увижу, что у пацанов вещи крысишь, — лично к Климову в блиндаж за шкирку притащу. Усёк, боец?

— Ты… Ты кто?.. — только и смог просипеть тот. — Ай… Больно…

— Сейчас еще больнее будет. Усек, спрашиваю?

— У… У вора брать не грех, — процедил танкист сквозь зубы.

Парень оказался и правда крепким, тут ему стоит отдать должное. Пусть он и переживал за вывернутую за спину руку, боялся сделать от боли резкое движение, но не обмяк совсем. Стоял на своем.

Я поднял взгляд на парня-обозника. Холодно спросил:

— Откуда это у тебя?

— Я… Мне врач выписал носить, — перепуганно процедил паренек, шмыгнув носом. — А то от мороза уши стреляют… Чтоб не застудил совсем…

— Вора говоришь? — опустился я ниже к уху ефрейтора.

— Да он… Да он тебе все что хочешь скажет, чтоб сухим уйти…

— А доказательства у тебя есть? — холодно проговорил я и снова нажал ему на запястье.

Ефрейтор ойкнул. Опустился ниже, уперевшись широкой грудью в колено.

— Пусти…

— Есть?

Ефрейтор помолчал несколько мгновений. Подышал. Потом тихо просипел:

— Откуда у такого шкета может взяться дефицитная вещь…

— Он сказал, откуда, — покачал я головой.

— В-врет…

— Я ему больше верю, чем тебе. Понял? — мрачно сказал я. Потом глянул на обозника. — Давай отсюда. Ну?

Обозник, прижимая подшлемник к груди, испуганной птицей метнулся в темноту просеки. Танкист судорожно сглотнул, его бычья шея налилась багровой кровью. Он хрипло шипел и стонал, пока я держал его руку в захвате.

— Попадешься мне еще на таких делишках, повыбиваю зубы, — тихо и почти буднично проговорил я. — Усек?

— Усёк… Пусти, — прохрипел он сквозь зубы.

Я брезгливо оттолкнул его. Нахал тяжело выдохнул воздух, упал на четвереньки, прямо на снег. Потом глянул на меня, злобно сплюнув кровь с прикушенной губы.

Во взгляде его на миг блеснуло настоящее удивление. Он, видать, в темноте и не смог разобрать, что держит его, по сути, пацан.

Я уже приготовился к тому, что он кинется. Что придется мне хитрить, потому что грубой силой мне такого бугая точно не взять. Однако ефрейтор лишь поднялся, встряхивая все еще болевшую руку, и бросил на меня мрачный взгляд.

— Ходи теперь, — проговорил он, — оборачивайся, пацан.

— Ну раз уж так, — кивнул я ему нахально, — мож давай прямо тут все решим?

Он молчал, сверля меня взглядом своих небольших, злых глаз.

— Или боишься, что командир какой застукает? — спросил я, когда не дождался ответа.

Ефрейтор так ничего больше и не сказал. Он только обернулся и пошел прочь. Лишь перед тем как скрыться за носом ЗИСа, он напоследок снова пронзительно глянул на меня. И исчез.

Проводив ефрейтора взглядом, я подхватил сумку и просто пошагал дальше по колее.

Метрах в пятидесяти правее, в глубине ельника, я обнаружил глубокий капонир, укрытый густым слоем соснового лапника.

Под навесом, хмуро поблескивая в темноте каленой броней корпуса, замерла линейная тридцатьчетверка.

На ее башне белой краской был написан номер — «13». А рядом размашисто кто-то написал «За Сталина». Танк выглядел мрачно, словно притаившийся хищник.

Я подошел ближе, спрыгнул в капонир, закинул сумку на надгусеничную полку. Потом провел ладонью по холодному, шершавому металлу броневого листа. И в эту самую секунду из-за темной кормы танка неторопливо вышел человек.

На нем был засаленный комбинезон, а в руке он держал жесткое железное ведро.

— Ну здорова, пацан, — проговорил он негромко, — ты тут что? Заблудился, что ли?

— Так… Хорошо, давай еще один, — проговорил радист-пулеметчик Иван Назаров, вновь показавшись в люке мехвода.

Я сидел на корточках прямо на широком, покрытом ледяной коркой крыле тридцатьчетверки, у самого открытого носового люка механика-водителя и подавал Ване ящики с пулеметными дисками. То и дело приходилось сходить с брони, чтобы принести новый ящик, однако дело шло быстро.

В глубоком капонире, укрытом густым слоем соснового лапника, стоял плотный коктейль, собравшийся из запахов моторного масла, солярки и автола.

В прошлом бою тринадцатой машине подчистую обрубили светомаскировочные фары, так что работать приходилось вслепую, на чистом тактильном чутье.

Когда загрузились, я тоже полез внутрь.

Теперь, под тусклым светом фонарика ЗТК, повешенного брезентовым ремешком за чехол казенника пушки, Иван подавал мне круглые коробки магазинов снизу, из боевого отделения, а я ювелирно укладывал их в бортовые ячейки корпуса.

На вид Ивану было года двадцать два. Лицо обветренное, с намертво въевшимся под кожу черным мазутом на щеках, но взгляд его всегда оставался спокойным и рассудительным, а тон голоса — приветливым.

— Слушай, Витя, — Назаров вытер рукавом комбинезона обильно вспотевший лоб, прищурившись в полумраке. — А точно ли тебя к нам Полуянов прислал? Семён Афанасьевич нам за нового мехвода вообще ничего пока не говорил.

— Я думаю, он и сам еще не знает, что у него в экипаже новый человек, — спокойно ухмыльнулся я, аккуратно загоняя очередной диск в пазы гнезда.

Радист удивленно покачал головой, и шлемофон смешно зашуршал по его воротнику.

— Да не может быть такого. Чтоб Седой и не участвовал в подборе экипажа? Не бывало такого никогда в сто четырнадцатой бригаде! Он у комбата Полуянова каждого бойца лично чуть не через лупу разглядывает, прежде чем в люк пустить.

— Ну теперь, — я пожал плечами, — полагаю, будет.

Иван помрачнел. Посмотрел на меня с каким-то странным сочувствием.

Я нахмурился в ответ.

— Ты ж, это, найденыш, да? Я правильно помню? — спросил он.

Я хмыкнул.

— Мда. Я уже начинаю привыкать, что меня тут каждая собака, видать, уже знает.

— Насчет собак не знаю, — хмыкнул Ваня, — но весь батальон за вас гудит, как вы притащили КВ с ничейки. Все болтают, никак не успокоятся.

Я не ответил. Только пожал плечами.

— Но ты ж… Ты ж новенький у нас совсем. Так? И память потерявший. Про Седого ты, я так думаю, и не слыхал? — спросил Ваня.

— Я уже понял, что этот командир не простой.

— Значит, слыхал?

— Понял, когда поговорил с комбатом. Хотя он ничего конкретного о командире тринадцатой машины и не сказал.