Он неожиданно для себя обнаружил простое, почти забытое удовольствие в бытовых мелочах этого мира: в общих застольях по случаю праздников, когда соседи по коммуналке сдвигали столы в общем коридоре, доставая нехитрую снедь и неизменную бутылку водки для «здоровья присутствующих»; в долгих вечерних разговорах на общей кухне о самых обыденных вещах — видах на урожай, ценах на рынке, последних новостях по «Маяку»; в самой атмосфере искренней, непритворной человеческой близости, давно, казалось, утраченной в его прежней, куда более комфортной, но и куда более разобщённой жизни.

Впрочем, идиллия провинциального быта имела и оборотную сторону.

— За тебя интересовались, Артём Петрович, — сообщила однажды тётя Клава с необычной для неё тревогой в голосе, встретив его на пороге коммуналки поздним декабрьским вечером. — Двое, в штатском, но по выправке сразу видно — не из простых. Расспрашивали соседей, давно ли ты здесь, откуда родом, с кем общаешься, куда ходишь. Я, конечно, ничего плохого не сказала — что ты человек хороший, вежливый, работящий, — но неприятно как-то, чует моё сердце.

Артём почувствовал знакомый, неприятный холодок тревоги — судя по описанию, визитёры вполне могли принадлежать к аппарату полковника Черных, продолжавшего, несмотря на внешне благожелательное отношение, методичную, скрытую проверку его прошлого.

Подтверждение этой догадки не заставило себя ждать. Спустя два дня Гуров, вызвав Артёма для очередного рабочего разговора, сообщил новость с плохо скрываемым беспокойством:

— Черных затребовал полное досье по твоей легенде, вплоть до архивных документов упомянутого в твоих бумагах технического института, — сказал он без обиняков. — Формально это в его полномочиях как проверяющего офицера окружного управления. По сути — прямая угроза раскрытия несостоятельности твоей истории при первой же серьёзной архивной сверке.

— Насколько серьёзна угроза? — спросил Артём, чувствуя, как привычная тревога снова начинает сжимать грудь.

— Достаточно серьёзна, чтобы отнестись к ней предельно внимательно, — не стал приукрашивать Гуров. — У меня остаются определённые рычаги, чтобы затормозить процесс, сославшись на секретность профиля твоей прежней работы, но подобные отговорки не могут длиться бесконечно. Рано или поздно Черных либо получит документальные подтверждения твоей легенды — которых, разумеется, физически не существует, — либо примет решение действовать исходя из подозрения, что легенда сфабрикована.

— И что тогда?

— Тогда, — мрачно ответил майор, — тебе придётся рассчитывать исключительно на накопленную репутацию действительно ценного специалиста, способную перевесить формальные бюрократические несоответствия. Учитывая приближающуюся, судя по твоим тревожным предчувствиям, серьёзную опасность на границе, у меня есть определённая надежда, что практическая полезность в итоге возобладает над бюрократической подозрительностью. Но гарантировать этого я не могу.

Артём молча кивнул, чувствуя, как над его пока ещё хрупким, недавно обретённым новым существованием снова сгущаются знакомые тени опасности — куда более коварной, чем прямая физическая угроза, поскольку исходила она не от врага, а от системы, частью которой он отчаянно пытался стать.

Дальневосточная зима обрушилась на регион с той суровой, беспощадной внезапностью, которую летние впечатления Артёма о богатой, изобильной уссурийской тайге совершенно не предвещали: к концу декабря столбик термометра устойчиво держался ниже минус тридцати, снежные заносы регулярно блокировали дороги между гарнизонами, а короткий, тусклый зимний день сменялся долгой, беспросветной темнотой уже к четырём часам пополудни.

Именно эта суровая зима стала для Артёма одновременно и практическим полигоном для проверки его технических рекомендаций, и постоянным, неумолимым напоминанием о неумолимо приближающемся сроке, известном ему лишь в самых общих, тревожных очертаниях.

Он с головой погрузился в работу, разрываясь между текущими обязанностями технического консультанта окружного управления и новыми, куда более амбициозными задачами, открывшимися благодаря включению в экспериментальную группу хабаровского конструкторского бюро — разработку не отдельных, точечных усовершенствований, а целостного комплекса мер по подготовке приграничных частей к возможному масштабному столкновению.

— Товарищи, — говорил он на очередном совещании технического совета в январе, обращаясь к куда более широкому, чем прежде, кругу офицеров и инженеров, — я убеждён: обстановка на границе требует не отдельных, разрозненных технических улучшений, а системного пересмотра всего комплекса подготовки личного состава к экстремальным зимним условиям ведения боя. Это касается не только исправности оружия, но и тактики применения, взаимодействия подразделений, скорости реагирования на внезапное обострение обстановки.

Убедить военное руководство округа в необходимости подобного системного пересмотра оказалось задачей неизмеримо более сложной, чем демонстрация отдельных технических новшеств: одно дело — исправить конкретный дефект конкретной партии оружия, совсем другое — добиться пересмотра устоявшихся, годами отработанных армейских процедур на основании смутных, никак не подкреплённых официальными разведданными предчувствий никому доселе не известного гражданского консультанта.

Тем не менее, определённых успехов Артёму, при активной поддержке Гурова и растущего доверия со стороны инженера Каверина, курировавшей теперь его работу от лица хабаровского конструкторского бюро, добиться удалось.

Была утверждена — хотя и в куда более скромном, урезанном по сравнению с первоначальным замыслом объёме — программа ускоренного технического обслуживания оружия приграничных гарнизонов с переходом на разработанный Артёмом состав зимней смазки. Были проведены дополнительные учения по отработке действий личного состава в условиях экстремального мороза, включая, по настоятельной рекомендации Артёма, отработку быстрого перехода от стрелкового боя к применению более тяжёлого вооружения при внезапном обострении ситуации. Были, наконец, направлены — хотя и без особой уверенности в скорой практической реализации — предложения о необходимости заблаговременного усиления конкретного, тревожившего Артёма больше всего участка границы близ безымянного речного острова, чьё название, по всё ещё смутным, обрывочным воспоминаниям, ассоциировалось у него со словом «Даманский».

— Ты сделал больше, чем мог рассчитывать любой здравомыслящий человек на твоём месте, — сказал ему Гуров однажды поздним январским вечером, когда они вдвоём, вымотанные очередным долгим рабочим днём, засиделись за чаем в тесной комнатке Артёма. — Не вини себя за то, что не удаётся добиться абсолютно всего, о чём просишь. Военная машина инертна по самой своей природе — что в шестьдесят восьмом году, что, подозреваю, в твоём собственном, оставленном времени.

— Не могу отделаться от ощущения, что делаю недостаточно, — честно признался Артём, глядя в стакан с остывающим чаем. — Если мои смутные воспоминания верны хотя бы отчасти, счёт может идти на недели, а не на месяцы. А я до сих пор не уверен, успеем ли мы внедрить хотя бы половину действительно необходимых изменений.

— Тогда сделай так, чтобы успеть максимум возможного за оставшееся время, — жёстко, но без осуждения произнёс Гуров. — Большего от тебя никто не вправе требовать. Даже ты сам.

За окном коммунальной квартиры выла январская метель, где-то на кухне тётя Клава гремела посудой, готовя нехитрый поздний ужин для засидевшихся допоздна соседей, а Артём, глядя на карту приграничного района, испещрённую его собственными, всё более тревожными пометками, чувствовал, как внутри, помимо профессиональной сосредоточенности инженера, впервые за долгие месяцы прорастает нечто новое, прежде несвойственное его прагматичной, циничной натуре — острое, почти болезненное чувство личной ответственности за судьбы людей, которых полгода назад он не знал даже по имени, а теперь, кажется, готов был защищать ценой собственного благополучия, а если придётся — то и жизни.