Февраль принёс с собой не только усиление и без того морозной дальневосточной зимы, но и неожиданное, застигнувшее Артёма врасплох событие, заставившее его взглянуть на собственное положение в этом мире совершенно иначе.

Началось всё с обычного, казалось бы, визита в мастерскую Ковальчука — прапорщик, за прошедшие месяцы превратившийся из скептически настроенного ветерана в одного из самых близких Артёму людей в этом мире, попросил проконсультировать по вопросу подготовки к весенним учениям молодого пополнения. Среди новобранцев, выстроившихся на плацу для показательных занятий по обращению с оружием, Артём обратил внимание на невысокого, худощавого паренька лет девятнадцати, явно робевшего перед строгими армейскими порядками, но проявлявшего при этом искреннюю, неподдельную заинтересованность в технической стороне устройства оружия.

— Рядовой Никита Волков, — представил его Ковальчук с чуть заметной, отеческой теплотой в голосе. — Толковый парень, из местных, деревенских, но с механикой обращается на удивление ловко для новобранца. Глядишь, будущий оружейник растёт.

Артём, невольно проникшись симпатией к застенчивому, но явно одарённому пареньку, начал уделять ему особое внимание во время последующих занятий — объяснял устройство оружия куда подробнее, чем требовалось по программе, отвечал на многочисленные, порой наивные, но неизменно искренние вопросы, делился профессиональными секретами, которые в его прежней, оставленной позади жизни считались бы азбучными истинами, а здесь воспринимались юным Волковым как откровение.

— Товарищ Соколов, — спросил как-то Никита после очередного занятия, провожая Артёма до выхода с территории части, — а правда говорят, будто вы из какого-то особого секретного института? Ребята болтают разное, я не верю особо, но интересно же.

Артём на мгновение замялся, глядя на открытое, любопытное лицо парня, и вдруг с пронзительной, неожиданной ясностью осознал: этот самый Никита Волков, если его смутные, тревожные предчувствия о грядущем столкновении верны, окажется весной именно на том самом опасном участке границы, о котором Артём столько месяцев бьётся, пытаясь добиться от военного руководства действительно системной, а не половинчатой подготовки.

— Не важно, откуда я, Никита, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Важнее другое: учись как следует, слушай внимательно всё, что тебе говорят о техническом обслуживании оружия в холодную погоду, не ленись лишний раз проверить исправность механизма. Может статься, именно эти скучные, кажущиеся сейчас формальностью знания однажды спасут тебе жизнь.

— Вы прямо как отец говорите, — рассмеялся Никита, впрочем, без всякой издёвки, скорее с искренней теплотой. — Он у меня тоже всё повторял: делай на совесть, не филонь, авось да небось до добра не доводят.

Слово «отец» отозвалось в Артёме неожиданно острым, болезненным уколом. Его собственный отец — суровый, немногословный инженер старой закалки, всю жизнь проработавший на оборонном заводе, — умер пять лет назад, так толком и не сумев наладить тёплые, доверительные отношения с сыном, слишком поздно осознавшим, что за напускной суровостью отца скрывалась глубокая, невысказанная гордость его профессиональными успехами.

«Что бы сказал отец, узнав, куда меня занесло, — подумал Артём с непривычной, редкой для него сентиментальностью, глядя вслед удаляющемуся к казарме Никите. — Наверное, посмеялся бы горько — вот, мол, всю жизнь мечтал, чтобы сын настоящим делом занимался, а не железками для наёмников баловался, — и дождался-таки, только самым невероятным образом из всех возможных».

Этим же вечером, возвращаясь в свою комнату в коммуналке сквозь колючую февральскую метель, Артём поймал себя на неожиданной, отрезвляющей мысли: впервые за долгие месяцы вынужденного, поначалу сугубо прагматичного выживания в чужом мире он думал не о способах вернуться домой — собственно, подобные мысли давно перестали посещать его, поскольку никакого рационального, инженерного объяснения механизма собственного перемещения во времени он так и не нашёл, — а о том, каким человеком он хочет быть здесь, в этом конкретном, обретающем всё большую реальность и весомость мире.

Прежний Артём — циничный, прагматичный инженер частной военной компании, для которого точность механизма была единственной подлинной ценностью, а судьба конкретных людей, использующих спроектированное им оружие, оставалась делом абстрактным, статистическим, не подлежащим личному переживанию, — этот прежний Артём медленно, но необратимо растворялся, уступая место кому-то новому: человеку, для которого Никита Волков, Ковальчук, тётя Клава, майор Гуров перестали быть безликими историческими персонажами чужой, книжной эпохи, а превратились в живых, реальных людей, чьи судьбы он теперь воспринимал как личную, глубоко прочувствованную ответственность.

«Значит, вот как это работает, — подумал он с невольной, горькой иронией, вспоминая собственные циничные рассуждения о механике как единственной подлинной идеологии. — Оказывается, недостаточно просто точно рассчитывать баллистику. Рано или поздно начинаешь считать не только траектории пуль, но и людей, которых эти пули касаются».

К началу марта тревожные предчувствия Артёма начали стремительно, неумолимо материализовываться в конкретные, документально фиксируемые тревожные сигналы: участившиеся случаи демонстративного пересечения границы китайскими группами, ужесточение риторики пограничного командования сопредельной стороны, зафиксированное разведкой сосредоточение дополнительных сил вблизи спорного участка реки.

— Донесения из погранотряда крайне тревожные, — сообщил Гуров в начале марта, разворачивая перед Артёмом свежую сводку. — Китайская сторона демонстрирует явные признаки подготовки к серьёзной провокации именно в районе того острова, на который ты столько месяцев обращал особое внимание. Твои предчувствия, инженер, похоже, подтверждаются с пугающей точностью.

Артём почувствовал, как к горлу подкатывает тугой, тревожный ком: несмотря на все предпринятые за прошедшие месяцы усилия, он прекрасно осознавал — многое из задуманного так и осталось нереализованным, увязнув в неповоротливой бюрократической машине, недостатке времени, естественном скептицизме военного руководства, не готового кардинально пересматривать устоявшиеся процедуры на основании смутных, документально не подтверждённых предчувствий.

— Что успели реализовать полностью? — спросил он, стараясь мыслить максимально практически, без излишних эмоций.

— Переход на новый состав зимней смазки — почти повсеместно на данном участке округа, — принялся перечислять Гуров, сверяясь с собственными пометками. — Дополнительные учения по действиям в условиях экстремального мороза — частично, в первую очередь на самом угрожаемом участке. Усиленное техническое обслуживание вооружения непосредственно на пограничных заставах — реализовано в полном объёме благодаря настойчивости Ковальчука. А вот системный пересмотр тактики оперативного реагирования, включая быстрое привлечение дополнительных огневых средств при обострении обстановки, — он поморщился, — здесь мы продвинулись значительно меньше, чем хотелось бы. Военное командование крайне неохотно идёт на пересмотр устоявшихся процедур субординации в столь сжатые сроки.

Артём понимал: даже частичная реализация его рекомендаций — уже немалое достижение, учитывая исходную степень скептицизма, с которой воспринимались его предложения полгода назад. Но понимание этого не приносило особого утешения перед лицом надвигающейся, судя по всему, неотвратимой трагедии.

Он вспомнил — насколько позволяла память, обрывочная и неполная в вопросах точных исторических деталей, — один конкретный факт, всплывший в сознании ещё в феврале и с тех пор не дававший ему покоя: применение некоей секретной, засекреченной на момент событий системы залпового огня, сыгравшей решающую роль в переломе хода реального столкновения. Название системы он помнил смутно — что-то созвучное слову «град» — но был почти уверен: подобное оружие, если оно уже существует на вооружении округа, держится в глубочайшем секрете, о котором простому гражданскому консультанту, даже обладающему определённым доверием военного командования, знать не полагается.