— Товарищ майор, — осторожно начал он, — существует ли на вооружении округа некая система реактивного залпового огня под условным обозначением, созвучным слову «град»? Понимаю, что вопрос крайне деликатный, но у меня есть основания полагать: подобное оружие может сыграть решающую роль, если события начнут развиваться по худшему сценарию.

Гуров долго, изучающе смотрел на Артёма, явно взвешивая, насколько далеко простираются пределы дозволенной откровенности даже с проверенным, доказавшим свою ценность консультантом.

— Подобные системы существуют, — сказал он наконец очень тихо. — И, насколько мне известно, их развёртывание в приграничных округах действительно рассматривается командованием в качестве одной из мер реагирования на серьёзное обострение. Но решение об их практическом применении принимается на уровне, значительно превышающем полномочия окружного командования, не говоря уже о гражданском консультанте, пусть даже обладающем определённым доверием.

— Тогда я прошу лишь об одном, — сказал Артём твёрдо. — Убедитесь, что в момент принятия решения об эскалации ответственные командиры будут знать о существовании подобной альтернативы и не станут медлить с её задействованием из соображений излишней осторожности или бюрократической инерции. Если события действительно начнут разворачиваться так, как подсказывает мне мутная, неполная память, — промедление в применении решающего средства может стоить десятков дополнительных жизней.

Гуров медленно кивнул, и в его взгляде Артём увидел то же самое, что видел в собственном отражении в маленьком треснувшем зеркале коммунальной комнаты последние несколько недель, — почти невыносимую тяжесть предчувствия неотвратимой, близкой трагедии, помноженную на отчаянную решимость сделать всё возможное для того, чтобы хотя бы отчасти смягчить её последствия.

— Я передам твои соображения по инстанции, насколько это в моих силах, — сказал майор. — Дальше, инженер, остаётся только ждать. И надеяться, что оставшегося времени и предпринятых мер окажется достаточно.

Второго марта 1969 года Артём проснулся ещё затемно от смутного, необъяснимого чувства тревоги, много месяцев копившегося где-то в самой глубине сознания и теперь, в это конкретное морозное утро, достигшего почти невыносимой остроты.

Он оказался в тот день в расположении передовой ремонтной мастерской неподалёку от погранзаставы, ближайшей к тому самому спорному речному острову, — приехал накануне вечером по формальному поводу проверки исправности партии недавно обслуженного оружия, но истинная причина визита, в чём Артём честно признавался самому себе, крылась в том самом неослабевающем предчувствии, не позволявшем ему находиться в спокойном отдалении от места, где, по его убеждению, вот-вот должна была разразиться трагедия.

Первые звуки стрельбы донеслись со стороны острова около половины девятого утра — сначала отдельные, разрозненные выстрелы, затем нарастающий, всё более плотный гул автоматных очередей, вскоре дополненный характерными хлопками миномётных разрывов.

— Началось, — произнёс Ковальчук, застывший рядом с Артёмом на пороге мастерской с посеревшим, напряжённым лицом. — Господи, началось по-настоящему.

Последующие часы слились для Артёма в один сплошной, изматывающий поток тревожного ожидания, обрывочных сведений, поступавших по рации с передовой, и почти невыносимого чувства собственного бессилия — он, потративший долгие месяцы на подготовку к этому дню, теперь мог лишь ждать в тылу, полагаясь на то, удастся ли внедрённым им мерам хоть сколько-нибудь смягчить неотвратимо разворачивающуюся трагедию.

— Первый доклад с острова, — сообщил связист, выскочивший из радиорубки с побледневшим лицом. — Пограничный наряд принял бой, силы противника значительно превосходят обычную демонстративную группу — судя по всему, полноценная войсковая засада. Есть потери, наряд отходит с острова, ведя бой.

Артём почувствовал, как внутри всё холодеет: где-то там, на замёрзшей глади острова, среди свистящих пуль и разрывов, сражался и, весьма вероятно, гибнул тот самый молодой Никита Волков, которого он с такой теплотой опекал последние недели, наравне с десятками других, менее знакомых, но от этого не менее реальных людей.

— Как оружие? — спросил он у связиста почти механически, цепляясь за единственный вопрос, ответ на который мог хоть немного повлиять на исход происходящего. — Есть сведения о задержках при стрельбе, отказах в условиях мороза?

— Пока не поступало жалоб на техническую часть, — ответил связист, явно удивлённый подобным вопросом посреди трагических вестей о потерях. — Оружие работает штатно, насколько можно судить по докладам.

Эта короткая, казалось бы, малозначительная деталь отозвалась в груди Артёма приливом мрачного, горького облегчения: по крайней мере, одна из множества угроз, которую он пытался предотвратить месяцами упорной, изматывающей работы, судя по всему, не материализовалась. Оружие защитников острова не отказывало в критический момент из-за загустевшей на морозе смазки — и этот факт, при всей его технической, казалось бы, малозначительности на фоне разворачивающейся человеческой трагедии, означал, что по меньшей мере несколько жизней, которые в ином, не изменённом его вмешательством варианте истории могли оборваться из-за банальной задержки затвора, в этой реальности продолжали сражаться за собственное спасение.

К полудню обстановка резко обострилась: китайская сторона, судя по докладам, ввела в бой значительно превосходящие силы, советские пограничники, понеся серьёзные потери, вынуждены были запросить огневую поддержку регулярных армейских частей.

— Гуров на связи с командованием, — сообщил вернувшийся с очередным докладом связист. — Настаивает на немедленном задействовании резервного огневого средства согласно ранее разработанному плану реагирования.

Артём знал, о каком именно «резервном огневом средстве» шла речь, — о той самой засекреченной системе залпового огня, само существование которой он выведал у Гурова месяц назад, убедив майора заранее включить возможность её экстренного применения в план реагирования на серьёзное обострение обстановки. Решение о её реальном задействовании, впрочем, оставалось прерогативой куда более высокого командования, и оставалось лишь надеяться, что предпринятая заранее подготовительная работа не позволит бюрократической машине промедлить в критический момент, как это, по его смутным воспоминаниям, произошло в оставленной позади версии истории.

Ответ пришёл спустя томительных, показавшихся вечностью сорок минут: разрешение на применение получено, резервная система развёрнута и готова к задействованию.

Артём так и не узнал доподлинно всех деталей произошедшего в последующие часы на самом острове — сведения поступали обрывочно, искажённо, через несколько промежуточных звеньев связи, — но общая картина, восстановленная им по крупицам уже вечером того же дня, складывалась в следующее: массированный залп резервной системы, обрушившийся на сосредоточенные для новой атаки силы противника ближе к вечеру, оказался решающим фактором, вынудившим противоположную сторону отказаться от продолжения наступления и отойти на исходные позиции.

Потери, разумеется, оказались тяжёлыми — Артём узнал об этом с тяжёлым, почти физическим ощущением горя, — но, судя по числу погибших, значительно менее катастрофическими, чем позволяли предположить его смутные, обрывочные воспоминания о реальном ходе исторических событий.

Гуров, вернувшийся с передовой поздним вечером, вымотанный, с почерневшим от многочасового нервного напряжения лицом, застал Артёма в мастерской Ковальчука, где тот, не находя себе места от тревоги, бесцельно перебирал инструменты, ожидая хоть каких-то конкретных известий.

— Ты можешь гордиться собой, инженер, — сказал майор устало, тяжело опускаясь на грубо сколоченную скамью. — По предварительным оценкам, потери оказались значительно ниже, чем могли бы быть без предпринятых тобой мер. Оружие не подводило. Резервное средство было развёрнуто без критической задержки. Многие из тех, кто мог сегодня погибнуть, остались живы.