— А Никита Волков? — спросил Артём срывающимся голосом, боясь услышать ответ. — Рядовой из последнего пополнения. Он был на острове.

Гуров долго молчал, и в этой паузе Артёму почудилась вся тяжесть худших предчувствий.

— Ранен, — сказал наконец майор. — Осколочное ранение, но не смертельное. Врачи гарнизонного госпиталя дают благоприятный прогноз. Парень будет жить, Артём. Благодаря отчасти и тебе тоже — эвакуационная группа сработала быстрее обычного именно потому, что твои рекомендации предусматривали заблаговременную подготовку санитарных ресурсов к возможной эскалации.

Артём почувствовал, как на глаза наворачиваются непрошеные, совершенно неожиданные для его прежней, циничной натуры слёзы облегчения — не оттого, что удалось предотвратить трагедию полностью, это оставалось недостижимым идеалом, но оттого, что месяцы отчаянной, изматывающей борьбы с бюрократической машиной, с собственными сомнениями, с грузом неполного, обрывочного знания всё же принесли реальный, ощутимый результат: конкретные, живые люди, которых он успел узнать и полюбить за прошедшие месяцы, остались в живых благодаря его усилиям.

— Это ещё не конец, — тихо произнёс Гуров, будто прочитав его мысли. — Обстановка на границе останется крайне напряжённой ещё долгое время, вероятны новые провокации, новые столкновения. Но сегодня, инженер, ты доказал куда больше, чем просто свою техническую компетентность. Ты доказал, что твоё присутствие в этом мире — не досадная аномалия, а нечто, обладающее вполне реальным, измеримым смыслом.

Официальное расследование мартовских событий, развернувшееся в последующие недели, принесло Артёму то, чего он меньше всего ожидал после месяцев тревожного, изматывающего ожидания, — не подозрение и не новую волну проверок, а неожиданное, почти головокружительное признание на самом высоком доступном ему уровне.

Комиссия, прибывшая из штаба округа для детального разбора эффективности принятых накануне столкновения технических и организационных мер, единодушно отметила: комплекс усовершенствований, предложенных гражданским консультантом Соколовым, сыграл значимую, документально подтверждённую роль в снижении потерь личного состава и успешном отражении провокации.

— Читал ваш итоговый отчёт, товарищ Соколов, — произнёс председатель комиссии, суровый генерал-майор с тяжёлым, изучающим взглядом фронтовика, на итоговом заседании в штабе округа. — Признаться, крайне редко приходится видеть настолько системную, дальновидную работу гражданского специалиста, тем более работающего в условиях столь короткого срока. От лица командования округа выражаю вам официальную благодарность.

Полковник Черных, присутствовавший на том же заседании, впервые за долгие месяцы демонстративной, выжидательной подозрительности повёл себя неожиданным образом — не стал более ни оспаривать заслуги Артёма, ни настаивать на продолжении скрытой проверки его биографии, а, напротив, подошёл после заседания с почти дружелюбной, хотя и не лишённой прежней холодноватой расчётливости улыбкой.

— Что ж, товарищ Соколов, — сказал он, — признаю: моя первоначальная настороженность в отношении вас оказалась излишней. Ваша практическая полезность для округа, как выяснилось, значительно перевешивает любые формальные несоответствия в биографических деталях. Полагаю, вопрос о продолжении архивной проверки вашей легенды можно считать закрытым — по крайней мере, с моей стороны.

Артём, прекрасно понимавший истинную подоплёку внезапной перемены в отношении полковника — тот, вне всякого сомнения, предпочёл присвоить себе часть заслуг в успешном отражении провокации, нежели рисковать репутацией, продолжая настаивать на разоблачении специалиста, только что публично отмеченного самим командованием округа, — тем не менее не стал озвучивать эти циничные наблюдения вслух, ограничившись сдержанным, формальным кивком.

— Рад, что наше сотрудничество оказалось плодотворным, товарищ полковник, — сказал он максимально нейтрально, и Черных, удовлетворённо кивнув, удалился, унося с собой, по всей видимости, вполне реальные перспективы собственного карьерного роста на волне успешно предотвращённой военной катастрофы.

Куда более значимым для дальнейшей судьбы Артёма оказалось решение, принятое несколькими неделями позже: за совокупность технических достижений, включая продемонстрированную практическую эффективность в условиях реального боевого столкновения, ему присуждалась серьёзная ведомственная премия, а сам он официально переводился в штат хабаровского научно-исследовательского конструкторского бюро на должность заместителя главного конструктора экспериментального направления адаптации стрелкового вооружения к экстремальным климатическим условиям.

— Понимаешь ли ты, что это означает на практике? — с нескрываемой радостью спросила Каверина, лично привезшая ему официальные документы о переводе. — Не рядовой инженер, не консультант на птичьих правах — заместитель главного конструктора собственного экспериментального направления. Персональный оклад, значительно превышающий стандартную инженерную ставку, право формировать собственную рабочую группу, приоритетный доступ к производственным мощностям для реализации перспективных разработок. Артём, ты добился в шестьдесят восьмом — шестьдесят девятом году того, на что обычному советскому инженеру требуются десятилетия упорной, кропотливой карьеры.

Артём слушал перечисление открывающихся перспектив с двойственным, сложным чувством: с одной стороны, откровенная, профессиональная гордость инженера, чьи способности наконец получили заслуженное, официальное признание; с другой — горькое осознание того, что цена этого признания оказалась непомерно, невыносимо высокой — жизни десятков людей, погибших на замёрзшем острове посреди Уссури, несмотря на все его отчаянные усилия смягчить масштаб трагедии.

— Спасибо, Люда, — сказал он наконец, отбросив тяжёлые мысли и позволив себе искреннюю, тёплую улыбку в ответ на её радостное волнение. — Признаться, не ожидал, что моя вынужденная эмиграция — назовём это так — обернётся подобным поворотом судьбы.

— Эмиграция — интересное слово для человека, который, насколько я понимаю, до сих пор так и не рассказал мне до конца, откуда на самом деле взялся, — заметила Каверина с лукавым, но не обидным прищуром. — Впрочем, не настаиваю на объяснениях. Кем бы вы ни были, товарищ Соколов, компанию мне вы составляете крайне приятную, а это, пожалуй, важнее любых формальных биографических деталей.

Переезд в Хабаровск, состоявшийся в конце апреля, когда дальневосточная весна наконец начала уверенно вступать в свои права, ознаменовал для Артёма начало качественно нового этапа его вынужденной, но, как он всё отчётливее осознавал, отнюдь не безрадостной второй жизни.

Просторная — по местным меркам, разумеется, — двухкомнатная квартира в новом ведомственном доме конструкторского бюро, персональный кабинет с настоящей, не коммунальной, а собственной чертёжной доской, небольшая, но полностью укомплектованная всем необходимым лаборатория для практических испытаний — всё это составляло разительный, почти головокружительный контраст с тем избитым, отчаявшимся человеком, которого меньше года назад грубо волокли по тайге со связанными за спиной руками, считая в лучшем случае душевнобольным, в худшем — вражеским диверсантом.

Первые недели на новом месте Артём посвятил формированию собственной небольшой экспериментальной группы — присмотревшись повнимательнее к сотрудникам конструкторского бюро, он с удовлетворением обнаружил среди них нескольких по-настоящему талантливых, хотя и недооценённых прежним, косным руководством специалистов, включая, к его немалой радости, официально переведённого по его личной просьбе прапорщика Ковальчука на должность старшего мастера экспериментальных испытаний — неожиданный, но полностью заслуженный карьерный взлёт для человека, чей практический опыт и цепкая профессиональная интуиция оказались бесценны в любой, даже самой теоретически изощрённой конструкторской работе.