— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю, — Гуров понизил голос, хотя в комнате, помимо них, оставался лишь один боец у двери, — придумать тебе легенду. Простую, проверяемую, без нелепицы про будущее. Скажем, сотрудник закрытого технического института, откомандированный на Дальний Восток с особым заданием, документы утеряны при несчастном случае на реке — благо местность позволяет в это поверить, места здесь дикие, случаи тонущих плавсредств бывали. Официально я доложу именно эту версию. А неофициально… — он сделал многозначительную паузу, — неофициально я хочу посмотреть, чего стоят твои познания на практике. Если ты действительно понимаешь в конструкции оружия столько, сколько успел мне продемонстрировать, — от тебя в текущей обстановке может быть куда больше пользы, чем от очередного отчёта об аномальном происшествии, за который меня самого по головке не погладят.

Артём смотрел на невысокого седого майора, фронтовика, технаря, единственного, кто за последние несколько мучительных часов проявил не слепую подозрительность, а хоть какое-то подобие рационального, профессионального мышления, и впервые с момента пробуждения на галечном берегу почувствовал нечто похожее на робкую, осторожную надежду.

— Почему вы мне верите? — спросил он тихо. — Ведь по всем нормальным законам логики моя история звучит как полный бред.

— Я не сказал, что верю, — жёстко поправил Гуров. — Я сказал, что даю тебе шанс доказать свою полезность, прежде чем решу, что с тобой делать дальше. Разница существенная, инженер. Не разочаруй меня.

Следующие три дня Артёма продержали в отдельной комнате на территории заставы — формально под домашним арестом, фактически под плотным, но не враждебным уже наблюдением, — пока Гуров, по его собственным словам, «улаживал бумажную часть вопроса» где-то в верхах регионального управления.

За эти три дня Артём успел не просто отойти от первого, самого острого шока — он успел столкнуться с целым каскадом мелких, почти комичных в своей бытовой конкретике деталей чужого, незнакомого мира, каждая из которых по отдельности казалась пустяком, а вместе складывалась в отчётливое, тревожное понимание: он не в музее и не на съёмках исторического фильма. Он на самом деле провалился на пятьдесят шесть лет назад, и обратной дороги, судя по всему, не предвидится.

Выданная ему форма — простая солдатская гимнастёрка и галифе, слегка не по размеру, — оказалась неожиданно жёсткой и грубой на ощупь после привычных ему современных тактических тканей. Еда — простая, но сытная: перловая каша, тушёнка, чёрный хлеб — на вкус ощущалась иначе, чем всё, к чему он привык, хотя объяснить конкретно, чем именно, Артём не смог бы при всём желании. Радиоприёмник в комнате дежурного, доносивший обрывки программы «Маяк», транслировал новости с интонациями и оборотами речи, которые казались одновременно знакомыми — русский язык как-никак — и странно архаичными, будто персонажи старого советского фильма вдруг обрели самостоятельную, невыдуманную жизнь.

На третий день Гуров вызвал его к себе — на этот раз не в комнату для допросов, а в собственный небольшой, аскетично обставленный кабинет с картой приграничного района на стене, испещрённой карандашными пометками.

— Легенда утверждена, — сказал он без предисловий, кивая Артёму на табурет напротив стола. — Соколов Артём Петрович, инженер, командирован из закрытого технического института в Хабаровске для консультационной работы по линии усовершенствования стрелкового вооружения приграничных частей. Документы утеряны при крушении лодки на Уссури во время инспекционной поездки — тебя якобы подобрали местные рыбаки без сознания, в шоковом состоянии, частичная потеря памяти о происшествии. История шита не без огрехов, но с учётом текущей неразберихи на границе особо въедливых проверок можно не бояться — по крайней мере, первое время.

Он подтолкнул через стол тонкую картонную папку — временное удостоверение личности с фотографией Артёма, сделанной накануне местным фотографом заставы простеньким плёночным аппаратом, командировочное предписание, отпечатанное на пишущей машинке с характерным неровным шрифтом.

— Отчество моё как узнали? — спросил Артём с невольной иронией, разглядывая непривычный документ.

— Взял на себя смелость выбрать, — сухо ответил Гуров. — Пётр — имя моего отца. Считай это личным одолжением судьбы, если тебе нужен повод для сентиментальности. А теперь к делу.

Он развернул на столе карту приграничного района, испещрённую пометками, и Артём впервые за эти дни увидел майора не как следователя, а как военного профессионала, полностью погружённого в свою работу.

— Обстановка серьёзная, — сказал Гуров, обводя карандашом участок реки неподалёку от небольшого острова. — Китайская сторона последние два года методично прощупывает границу: провокации, демонстративные переходы, стычки с пограничными нарядами. Пока обходится без большой крови, но каждый, кто хоть немного понимает динамику происходящего, чувствует: рано или поздно случится что-то куда серьёзнее мелких потасовок. И когда это случится, наши части на этом участке должны быть готовы куда лучше, чем сейчас.

Он поднял взгляд на Артёма, и в этом взгляде читался прямой, недвусмысленный вызов.

— Ты утверждаешь, что знаешь слабые места нашего стрелкового вооружения — не абстрактно, а конкретно, применительно к тем образцам, что стоят на вооружении именно сейчас. Я даю тебе возможность это доказать. Официально — как гражданский консультант, откомандированный для помощи в устранении технических недостатков. Неофициально — я буду очень внимательно следить за тем, действительно ли твои знания стоят того доверия, которое я тебе авансом выдал перед начальством, поставив на кон, между прочим, собственные погоны.

— Я понимаю степень риска, товарищ майор, — сказал Артём серьёзно. — И я не подведу.

— Посмотрим, — коротко ответил Гуров, сворачивая карту. — Завтра выезжаем в район расположения мастерских по обслуживанию вооружения местного гарнизона. Считай это твоим первым настоящим экзаменом, инженер из будущего. И поверь мне, — добавил он, впервые за весь разговор позволив себе подобие сухой усмешки, — оценки я ставлю строго.

Оружейная мастерская гарнизона располагалась в приземистом кирпичном здании на окраине районного посёлка — заведение, которым заведовал пожилой, угрюмый на вид старший прапорщик по фамилии Ковальчук, за тридцать лет службы повидавший, казалось, каждый мыслимый вид поломки стрелкового оружия и давно переставший удивляться чему бы то ни было.

— Гражданский консультант, значит, — протянул он, оглядывая Артёма с нескрываемым скепсисом, когда Гуров представил его и коротко, без подробностей, объяснил цель визита. — Ну-ну. У нас тут таких консультантов из области раз в год присылают, всё умные советы дают, а как до дела доходит — только руками разводят.

— Покажите, что вас беспокоит, — спокойно сказал Артём, проигнорировав шпильку. — Я не люблю давать советы вслепую.

Ковальчук, немного смягчившись от подобной деловой прямоты, провёл его вглубь мастерской, к рабочему столу, заваленному разобранными автоматами.

— Партия АКМ, пришла две недели назад с окружного склада, — сказал он, беря один из автоматов и протягивая Артёму. — Из двадцати стволов у шести — участившиеся задержки при стрельбе очередями. Заклинивает затворную раму, иногда через двадцать-тридцать выстрелов, иногда почти сразу. Я грешил на смазку, на пружины — заменил, не помогло. Грешил на боеприпас — тоже проверили, патрон в норме, из других автоматов той же партии патронов бьёт без сбоев.

Артём взял автомат в руки, ощущая знакомую, но всё же не совсем привычную тяжесть — конструкция была той же самой, знакомой ему по музейным образцам и профессиональной литературе, но металл, сборка, малейшие детали отделки ощущались иначе, живее, чем любой музейный экспонат.