— Неплохо для человека, некоторое время назад считавшегося вероятным диверсантом, — заметил как-то Гуров, помогая Артёму перевезти немногочисленные пожитки на новое место. — Хотя, подозреваю, ты нацелен на нечто большее, чем комфортная комната и скромные премии за отдельные технические усовершенствования.

— Так и есть, — не стал спорить Артём. — Отдельные латания дыр — это хорошо, но недостаточно. Мне нужен реальный доступ к процессу проектирования, а не только к устранению уже существующих недостатков. А для этого придётся выйти на настоящих конструкторов — тех, кто определяет облик будущего оружия, а не просто чинит уже готовое.

Возможность выйти на настоящих конструкторов представилась раньше, чем Артём рассчитывал, — и, что символично, не благодаря полковнику Черных, продолжавшему держаться на подчёркнутой, выжидательной дистанции, а благодаря репутации, которая, как выяснилось, распространялась по профессиональным каналам куда быстрее официальных бюрократических процедур.

В середине декабря в район приехала небольшая делегация инженеров из окружного научно-исследовательского конструкторского бюро в Хабаровске — группа, занимавшаяся адаптацией серийных образцов вооружения к специфическим условиям эксплуатации на Дальнем Востоке, — специально для личного знакомства с автором «того самого» рационализаторского предложения по зимней смазке, слухи о котором, оказывается, уже дошли и до них.

Возглавляла делегацию женщина лет тридцати — высокая, темноволосая, с прямым, изучающим взглядом и той особой, немного резкой манерой держаться, которая свойственна людям, привыкшим годами доказывать свою профессиональную состоятельность в среде, где преобладающее большинство коллег составляют мужчины.

— Людмила Каверина, ведущий инженер лаборатории климатических испытаний, — представилась она, крепко, по-деловому пожав протянутую Артёмом руку. — Наслышана о ваших последних предложениях. Признаться, ожидала увидеть либо самоуверенного выскочку, либо престарелого опытного специалиста непонятно откуда. Вы, товарищ Соколов, не подходите ни под одно из ожиданий.

— Приятно удивлять, — усмехнулся Артём, сразу почувствовав в этой прямой, без лишних экивоков манере общения нечто симпатичное, отдалённо напоминавшее профессиональную культуру его собственного, оставленного далеко позади мира.

Последующие два дня превратились в череду интенсивных, увлекательных профессиональных дискуссий — Каверина и двое сопровождавших её инженеров засыпали Артёма вопросами, придирчиво разбирали каждую деталь его предложений, порой спорили до хрипоты по мельчайшим техническим нюансам, — и к исходу второго дня Артём с удивлением поймал себя на мысли, что впервые за прошедшие месяцы чувствует себя не выживающим в чужом, враждебном мире беглецом, а полноценным профессионалом, задействован в настоящей, содержательной работе среди равных по уровню коллег.

— У вас нестандартный образ мышления, товарищ Соколов, — заметила Каверина во время одного из вечерних перерывов, разглядывая очередной чертёж Артёма за чашкой чая в местной столовой. — Не как у нашего типичного заводского инженера — методично, шаг за шагом, строго по накатанной схеме. У вас скорее… — она задумалась, подбирая слово, — скорее системный, стратегический подход. Будто вы одновременно видите и мелкую техническую деталь, и то, как она вписывается в куда более широкую картину.

— Издержки специфического профессионального опыта, — уклончиво ответил Артём, привычно избегая опасной темы истинного происхождения своих познаний.

— Загадочный вы человек, — Каверина прищурилась с лёгкой, не лишённой кокетства усмешкой, которую тут же поспешила скрыть за глотком чая. — Впрочем, в нашем деле загадочность иногда ценится не меньше компетентности. Не буду настаивать на откровенности, раз вам явно есть что скрывать.

Артём почувствовал лёгкое, забытое за месяцы выживания в чужом мире смущение — не столько от самого замечания, сколько от неожиданно тёплого, почти дружеского тона, которым оно было произнесено, — и поспешил перевести разговор обратно в профессиональное русло, хотя где-то внутри, помимо воли, отметил: общество этой прямой, острой на язык женщины-инженера доставляло ему заметно больше удовольствия, чем формальное деловое общение того требовало.

Перед отъездом делегации обратно в Хабаровск Каверина, уже прощаясь у машины, сделала Артёму неожиданное предложение:

— Наше конструкторское бюро сейчас формирует небольшую экспериментальную группу по адаптации перспективных образцов вооружения к условиям Дальнего Востока, — сказала она. — Учитывая продемонстрированный вами уровень, я бы хотела рекомендовать ваше включение в состав группы, разумеется, при должном оформлении через официальные каналы. Как вы на это смотрите?

— Смотрю крайне положительно, — ответил Артём совершенно искренне, чувствуя, как открывающаяся перспектива — куда более широкая, системная работа над действительно значимыми, перспективными разработками — вызывает в нём азарт, давно не испытанный со времён его прошлой, оставленной в другом времени карьеры.

— Тогда ждите официального приглашения, — Каверина улыбнулась, на этот раз без всякой профессиональной сдержанности, вполне открыто и тепло. — И, товарищ Соколов… рада знакомству. Такие специалисты, как вы, встречаются нечасто.

Провожая взглядом отъезжающую машину делегации, Артём поймал себя на мысли, что впервые за прошедшие месяцы думает не только о выживании, не только о нависшей над этим миром угрозе грядущего кровопролития, но и о чём-то куда более простом, человеческом — о перспективе новых профессиональных горизонтов и, чего уж скрывать, о приятной перспективе новых встреч с острой на язык женщиной-инженером, чей прямой, изучающий взгляд отчего-то никак не желал выходить у него из головы.

Провинциальная жизнь, как быстро успел убедиться Артём, обладала одним неизменным свойством, актуальным, судя по всему, в любую историческую эпоху: слухи здесь распространялись быстрее любой официальной информации, обрастая по пути самыми невероятными подробностями.

К декабрю по району прочно циркулировала версия, согласно которой загадочный консультант Соколов — «тот самый, с секретными знаниями» — был не то законспирированным сотрудником какого-то сверхсекретного оборонного НИИ, не то, по особо смелым домыслам местных кумушек, чудом выжившим родственником какого-то крупного московского военачальника, отправленным на Дальний Восток «постигать практику» перед большой карьерой.

Артёма подобные слухи одновременно забавляли и тревожили: с одной стороны, они создавали удобную дымовую завесу, отвлекающую внимание от куда более невероятной, истинной подоплёки его появления; с другой — постоянное, пусть и доброжелательное любопытство соседей и коллег требовало постоянной, выматывающей бдительности, чтобы ненароком не проговориться о чём-то, несовместимом с легендой.

Соседкой по коммунальной квартире, куда Артёма в итоге поселили — отдельная комната оказалась не совсем отдельной, а частью коммунального быта с общей кухней на три семьи, — оказалась пожилая вдова фронтовика, тётя Клава, женщина сердечная, хлебосольная и до крайности любопытная, немедленно взявшая на себя роль неофициальной опекунши «бедного молодого человека без семьи».

— Ты кушай, кушай, Артём Петрович, — приговаривала она почти каждый вечер, придвигая к нему тарелку с домашними пельменями или блинами, — вон какой худой, разве ж так можно, молодому специалисту силы нужны. И чего один маешься, женился бы уже, вон сколько девок хороших в округе, скучающих по достойному жениху.

Артём, поначалу немного оторопевший от подобной непрошеной заботы, к декабрю успел искренне привязаться к этой шумной, добросердечной, совершенно бесхитростной коммунальной жизни — настолько непохожей на его прежнее, одинокое существование московского инженера, годами не знавшего толком имён собственных соседей по лестничной клетке.