Трое. Автоматы — деревянные приклады, характерный изогнутый магазин, силуэт, знакомый ему до последней заклёпки по профессиональной работе с историческим оружием. АКМ. Модернизированный автомат Калашникова, выпускавшийся, если Артём правильно помнил матчасть, с начала шестидесятых. Форма — полевая, хлопчатобумажная, выцветшая, с характерными петлицами, каких он не видел даже в реконструкторских клубах, куда однажды заезжал по работе консультировать съёмки военного фильма.

Всё это, вместе взятое — самолёт с красными звёздами, форма, оружие, дикая, необжитая тайга вместо привычного полигона, — начинало складываться в картину настолько невозможную, что разум Артёма упрямо продолжал искать рациональное объяснение, отвергая единственное, что напрашивалось само собой.

— Кто такой? Документы! — старший патруля, невысокий, жилистый сержант с обветренным лицом, приблизился на несколько шагов, не опуская автомата. — Откуда здесь взялся?

— Я не понимаю, что происходит, — сказал Артём медленно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без паники. — Я инженер. Проводил испытания оборудования. Потерял сознание, очнулся здесь. Мне нужна помощь, а не оружие в лицо.

Сержант и один из его подчинённых быстро переглянулись — Артём отметил этот взгляд, полный не столько подозрения, сколько настоящей тревоги, той самой тревоги, с которой люди смотрят на нечто, выходящее за рамки любой понятной им инструкции.

— Одежда странная, — сказал второй боец, помоложе, кивая на камуфляж Артёма — современный, мультикам, ничего общего с привычным им хаки или лесной «гимнастёркой». — Товарищ сержант, может, шпион? Иностранный лазутчик?

— Рюкзак досмотреть, — коротко скомандовал сержант, и третий боец, до этого молчавший, осторожно, не сводя с Артёма настороженного взгляда, приблизился к брошенному на гальке рюкзаку.

Артём наблюдал за тем, как боец методично, но крайне осторожно — будто опасаясь мины-ловушки — извлекает содержимое: планшет с треснувшим от падения экраном, тактический фонарь, мультитул, зарядное устройство с непонятными проводами, несколько энергетических батончиков в яркой, кричаще незнакомой упаковке.

— Товарищ сержант, — севшим голосом произнёс боец, держа в руках планшет, — я такого никогда не видел. Ни разу. Это не наша техника. И не американская, я на плакатах ихнюю аппаратуру видел — не похоже вообще.

Сержант помрачнел ещё больше, и Артём, наблюдая за сменой выражений на его лице, впервые за последние — сколько там прошло, полчаса? час? — минуты почувствовал не просто тревогу, а настоящий, холодный, спускающийся по позвоночнику страх. Не оттого, что его приняли за шпиона. А оттого, что необъяснимая, невозможная деталь головоломки — самолёт с красными звёздами, форма без единого элемента, знакомого ему по современным российским образцам, реакция этих людей на планшет как на артефакт с другой планеты — начинала складываться в единственно возможный, чудовищный по своей нелепости вывод.

— Слушайте, — сказал он, стараясь удержать голос ровным, — какое сегодня число? Мне очень важно это знать. Пожалуйста.

Вопрос явно застал патрульных врасплох — переглянулись снова, на этот раз с откровенным подозрением.

— Двадцать третье августа, — буркнул наконец сержант. — Год-то свой хоть помнишь, или это тоже тебе неизвестно, диверсант?

— А год какой? — тихо переспросил Артём, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Шестьдесят восьмой, — с нескрываемым раздражением бросил сержант. — Хватит придуриваться. Руки за спину, шагай вперёд, к посту. Там разберутся, псих ты, шпион или ещё какая невидаль.

Шестьдесят восьмой год.

Артём почувствовал, как земля под ногами — уже второй раз за этот бесконечно долгий день — снова начинает предательски покачиваться, и на этот раз дело было вовсе не в слабости после обморока.

Его руки грубо завели за спину, стянули запястья тонким шнуром — больно, туго, без всякого снисхождения, — и подтолкнули вперёд, в сторону едва заметной тропы, уходящей в тайгу. Артём шёл, спотыкаясь о корни, механически переставляя ноги, пока разум — тот самый рациональный, инженерный разум, который всю жизнь служил ему опорой в любой, даже самой безумной ситуации, — пытался осмыслить произошедшее.

Нейроинтерфейс. Экспериментальная, ещё толком не изученная технология прямого подключения к мозгу, дававшая сбой прямо во время испытаний. Что, если катастрофический отказ системы вызвал не просто потерю сознания, а нечто куда более странное — какой-то физический феномен, о механизме которого он, инженер-оружейник, не имел ни малейшего понятия и, возможно, никогда не будет иметь?

Он не был физиком. Не был специалистом по квантовой механике или теории времени. Он был инженером, который умел точно рассчитывать баллистику пули и понятия не имел, как объяснить то, что, судя по всем внешним признакам — самолёту, форме патрульных, году, названному раздражённым сержантом, — с ним только что произошло.

«Если это правда шестьдесят восьмой, — подумал он, шагая по тайге в сопровождении трёх настороженных, готовых стрелять при малейшем подозрительном движении пограничников, — то очень скоро мне придётся объяснять этим людям вещи, в которые не поверил бы и я сам, окажись на их месте».

Путь до заставы занял, по ощущениям Артёма, около часа — тяжёлого, изматывающего марша через густой подлесок, вдоль берега реки, которая, судя по обрывочным репликам патрульных, оказалась Уссури, а не Амуром, как он решил вначале. Название реки — Уссури — отозвалось в памяти Артёма смутным, тревожным узнаванием, каким-то обрывком давно прочитанной статьи или новостной заметки, связанной с чем-то военным, пограничным, но додумать эту мысль до конца ему не позволило появление впереди, за поворотом тропы, невысокого деревянного частокола пограничной заставы.

Комната для допросов на заставе оказалась именно такой, какой Артём мог бы её представить, если бы кто-то попросил его нарисовать стереотипный образ советского пограничного поста: голые бревенчатые стены, единственная лампочка под потолком, дающая резкий, безжалостный свет, простой стол и два табурета, привинченных к полу.

Его усадили на один из табуретов, руки по-прежнему были стянуты за спиной, и продержали в таком положении — молча, под неусыпным взглядом вооружённого часового у двери — почти два часа, прежде чем в комнату наконец вошёл человек, от которого, судя по подобострастной реакции часового, зависело здесь если не всё, то очень многое.

Майор — этот чин Артём определил по погонам — оказался невысоким, крепко сбитым мужчиной лет пятидесяти, с коротко стриженными седыми волосами, глубокими морщинами вокруг глаз и тем особым, тяжёлым, оценивающим взглядом, который, как безошибочно почувствовал Артём, принадлежал человеку, повидавшему на своём веку столько, что удивить его чем-либо было практически невозможно.

— Майор Гуров, особый отдел, — представился он, садясь напротив, и положил на стол извлечённое из рюкзака Артёма содержимое: планшет, фонарь, мультитул, странного вида зарядное устройство. — А ты кто такой, мне ещё предстоит выяснить. И поверь моему опыту, лучше тебе рассказать всё самому, добровольно, чем ждать, пока это выяснят другим способом.

— Меня зовут Артём Соколов, — сказал он, стараясь говорить спокойно и разборчиво. — Я инженер. Гражданин России… — он на секунду замялся, понимая, насколько абсурдно должна прозвучать следующая часть фразы, — гражданин России две тысячи двадцать четвёртого года. Я не диверсант и не шпион, товарищ майор. Я сам не понимаю, как оказался здесь.

Повисла долгая, тяжёлая пауза. Гуров смотрел на него не мигая, будто пытаясь взглядом просветить насквозь, докопаться до скрытой лжи.

— Две тысячи двадцать четвёртого, значит, — произнёс он наконец с тяжёлой, ледяной иронией. — Может, тебе ещё и на Марс слетать довелось, пока сюда добирался?

— Я понимаю, как это звучит, — Артём заставил себя не отводить взгляд. — На вашем месте я бы тоже не поверил ни единому слову. Но у меня нет другого объяснения, товарищ майор. Экспериментальное оборудование дало сбой. Очнулся здесь, на берегу, в этой одежде, с этим рюкзаком. Больше я ничего не знаю.