— Значит, шпион, заброшенный с той стороны, — Гуров кивнул своим мыслям, будто эта версия показалась ему куда более убедительной, чем откровенная фантастика про две тысячи двадцать четвёртый год. — Снаряжение непонятное, форма непонятная — работа не наших противников, надо думать, а союзников твоих китайских или, может, американских хозяев. Самое время, а? Обстановка на границе сам знаешь какая.

Разговор продолжился ещё около часа, и Артём быстро понял: методичное, изматывающее давление майора было направлено не столько на получение конкретных фактов, сколько на то, чтобы вымотать его, довести до срыва, до противоречий в показаниях. В какой-то момент, когда Артём в очередной раз попытался объяснить происхождение планшета словами «это просто портативный компьютер», один из присутствовавших в комнате бойцов, не выдержав, ударил его по лицу — не в полную силу, скорее демонстративно, но достаточно, чтобы рассечь губу и заставить голову зазвенеть от боли.

— Хватит паясничать, — процедил Гуров, хотя в его голосе Артём с удивлением уловил не одобрение подобного метода, а, скорее, раздражённую усталость человека, вынужденного соблюдать протокол, который сам считает малоэффективным. — Говори правду. Откуда снаряжение. Кто готовил. С какой целью заброшен.

Артём почувствовал, как во рту скапливается солоноватый привкус крови, и в этот момент — то ли от боли, то ли от абсолютной, отчаянной безысходности положения — в его сознании что-то щёлкнуло, сместилось, и вместо того чтобы продолжать бесплодные попытки объяснить необъяснимое, он вдруг решил зайти с совершенно другой стороны.

— Хорошо, — сказал он, сплёвывая кровь на бетонный пол. — Не хотите верить про две тысячи двадцать четвёртый — не верьте. Но раз уж вы считаете меня то ли шпионом, то ли сумасшедшим, дайте хотя бы убедиться, что я разбираюсь в том, о чём говорю. Ваш автомат, — он кивнул на АКМ, прислонённый к стене у двери, — модель шестидесятого года, я прав? Модернизированный, со штампованной ствольной коробкой?

Гуров прищурился, явно не ожидавший подобного поворота разговора.

— Допустим. И что с того?

— А то, — продолжил Артём, чувствуя, как профессиональная, инженерная часть его сознания наконец-то находит опору посреди всего этого безумия, — что даже эта модернизированная версия всё ещё тяжелее и капризнее, чем могла бы быть при правильной технологии штамповки. Ваши оружейники до сих пор мучаются с деформацией коробки при штамповке из-за недостаточно отработанного техпроцесса термообработки — я знаю это, потому что двадцать лет спустя, точнее, — он на секунду поправился, — потому что специалисты, изучавшие историю развития этой конструкции, детально разбирали именно эту проблему. И решение, между прочим, найдётся довольно скоро, само собой, без всякого шпионажа. Просто не так скоро, как могло бы, если бы кто-то по-настоящему понимал, в чём корень проблемы.

Он говорил быстро, профессионально, сыпал техническими деталями — допуски, термообработка, проблемы фрезеровки пазов под направляющие, — и по мере того как он говорил, выражение лица майора Гурова медленно, но необратимо менялось: скепсис, раздражение, усталость постепенно уступали место чему-то другому — сосредоточенному, острому вниманию человека, который сам, судя по всему, неплохо разбирался в предмете разговора и теперь пытался понять, откуда у сидящего перед ним со связанными руками «диверсанта» подобные познания.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучали совсем другие нотки — не столько подозрение, сколько настоящее, профессиональное любопытство.

Артём поднял на него взгляд — избитый, окровавленный, но неожиданно твёрдый.

— Я же говорю, товарищ майор. Я инженер-конструктор стрелкового оружия. Просто из того времени, в которое вы отказываетесь мне верить.

Гуров не ответил сразу. Он поднялся, медленно прошёлся по комнате, взял со стола планшет Артёма, повертел его в руках, поднёс к уху, будто ожидая услышать тиканье часового механизма, потом отложил обратно и снова сел напротив.

— Знаешь, что мне подсказывает тридцать лет службы, из них семь — на фронте? — сказал он наконец, устало потирая переносицу. — Что нормальный шпион, заброшенный с той стороны, скорее умрёт под пытками, чем сдаст свою легенду настолько бездарно, насколько это делаешь ты. Легенда шпиона всегда простая, проверяемая, без единой лишней детали. А твоя байка настолько нелепая, что нормальный вражеский инструктор просто не смог бы додуматься до подобной чуши — две тысячи двадцать четвёртый год, портативный компьютер, испытания какого-то там «умного прицела»…

Он замолчал, побарабанил пальцами по столу.

— С другой стороны, — продолжил он тише, — я тридцать лет отдал оружейному делу, и то, что ты сейчас говорил про штамповку ствольной коробки, — это не байка для отвода глаз. Это профессиональный разговор человека, который либо сам конструктор, либо получил информацию от такого конструктора напрямую. А в Туле и Ижевске о подобных технологических тонкостях знают человек двадцать от силы, и уж точно эти двадцать человек не консультируют иностранных шпионов перед заброской через границу.

Артём молчал, чувствуя, как в комнате, несмотря на всё ещё стянутые за спиной руки и кровоточащую губу, что-то неуловимо меняется — атмосфера допроса медленно, но верно превращалась в нечто похожее на настоящий разговор.

— У меня к тебе будет ещё несколько вопросов, — сказал Гуров, доставая из планшета — своего собственного, потрёпанного кожаного планшета для документов — чистый лист бумаги и карандаш. — Технических. Если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь — а я пока не готов в это поверить, заметь, — ты ответишь на них без запинки. Если врёшь — рано или поздно собьёшься.

Следующий час превратился в настоящий профессиональный экзамен: Гуров, как оказалось, неплохо разбирался в матчасти сам — фронтовой опыт плюс годы службы в приграничных войсках давали немалый практический багаж, — и засыпал Артёма вопросами о конструкции, о слабых местах, о сравнительных характеристиках разных образцов оружия. Артём отвечал — иногда путаясь в датах точного появления той или иной модификации, поскольку историю оружия помнил не идеально, но зато безошибочно чётко в вопросах устройства, баллистики, эксплуатационных недостатков, — и с каждым правильным, профессионально обоснованным ответом настороженность майора уступала место всё более откровенному, почти азартному интересу.

— Ладно, — сказал наконец Гуров, откладывая карандаш. — Допустим — только допустим, заметь, — что ты говоришь правду. Или, по крайней мере, часть правды. Ты сам понимаешь, в какое положение это меня ставит?

— Догадываюсь, — осторожно ответил Артём.

— Не догадываешься, — покачал головой Гуров. — Обстановка на границе, если ты вдруг не в курсе, крайне нервная. Два года назад была первая серьёзная стычка на Уссури — мелкая, до крови не дошло, но всех на уши подняла. С тех пор сверху спускают одно указание за другим: усилить бдительность, искать вражескую агентуру, докладывать о любой подозрительной активности. И вот у меня на руках человек в невозможной одежде, с непонятной техникой, рассказывающий байки про будущее — и одновременно демонстрирующий познания, которых не должно быть ни у одного нормального шпиона. Если я доложу наверх правду как есть — тебя, в лучшем случае, отправят в Москву, в какой-нибудь особый институт, разбираться месяцами, а то и годами, в закрытой лаборатории, без имени, без документов, как подопытного кролика. В худшем — расстреляют как диверсанта, не разбираясь, от греха подальше, потому что доказать обратное ты не сможешь при всём желании.

Артём почувствовал, как внутри похолодело.

— А если вы доложите что-то другое?

Гуров долго молчал, буравя его тяжёлым, изучающим взглядом.

— Я тридцать лет ловлю дезертиров, контрабандистов и настоящих шпионов, — сказал он наконец. — И у меня выработалось чутьё, которое пока ещё ни разу не подводило. Это чутьё подсказывает мне, что ты — не диверсант. Кто ты такой на самом деле, я не знаю и, может, никогда не узнаю до конца. Но твои знания об оружии — настоящие, и на фоне того, что творится последние два года у нас на границе, знания такого уровня стоят куда дороже, чем формальная бюрократическая правда о том, откуда ты взялся.