После этого он направился к лифту в здании Нового Персикового Дерева с плакучей ивой в руках, которая наполовину скрывала его лицо. В лифтовой кабинке его окружали семь или восемь чёрнокожих мужчин и женщин, и Басенджи пытался притворяться, что не прижимает изо всех сил горшок с ивой к своему животу и груди. Со всех сторон стали раздаваться смешки. Грубый Большой Подвал потом поглотил их всех, представ, словно непреодолимая стена воды.

— Что это там у вас, мужчина?

Басенджи собирался было отвечать, но его опередили.

— Куст. Он несёт его домой.

— Это не куст, Джули-бой, это дерево.

— Да, и у него не получилось нормально вырасти, вам это любой скажет.

— И зачем вы тащите это милое дерево в подвал? — спросила его какая-то женщина. — Оно не должно находиться внизу — ни в коем случае.

Басенджи опять не дали ответить.

— Он несёт этот куст своей собаке, — проговорил Джули-бой. — Скорее всего, он спрятал пса в своей квартире.

— Пса?

— Да. Маленького пса, который не производит много шума. Чтобы его не затаскали по судам всякие тролли.

— Это дерево для украшения, — сама себе ответила женщина, задававшая вопрос.

— Он несёт его своему псу.

Вокруг него роились домыслы, забавные домыслы. Он не мог вставить ни слова. И вот все они достигли дна, больше нигде не останавливаясь: экспресс до Девятого уровня. И все они вышли.

— Он несёт это своему псу, — настаивал Джули-бой. — Тому уже не надо будет задирать свою лапу на стену.

— Грёбаное дерево, — сказал кто-то. — У вас грёбаное дерево.

И это вызвало взрыв смеха, тем более женщина, ехавшая с ними в лифте, уже ушла далеко от них. Сказавший это, выглядел самодовольным. Однако, когда все разошлись по своим коридорам, этот худой человек со светлыми глазами подошёл к Басенджи.

— Заботьтесь о нём, — сказал он. — В таком месте растение погибнет. Имейте это в виду.

И после этого он тоже ушёл.

Басенджи аккуратно удерживая бонсай, наконец, отошёл от лифтовой площадки и вступил в плохо освещённый холл, от которого свернул в широкий коридор, ведущий к его квартире. Подойдя к ней, он переложил свою иву в руках, освободив большой палец правой руки. Приложив его к электрическому глазку, он открыл дверь.

Квикег, проснувшись, была удивлена и разочарована тем, что Басенджи уже куда-то ушёл. Стоя за кухонным столом в своём пеньюаре, она ела из миски хлопья (чешуйки, напоминавшие раскрашенные ногти, превращавшиеся в мягкую пасту, когда она перемешивала их ложкой) и пила быстро растворимый апельсиновый сок. Она мурлыкала какую-то абракадабру и давила голой ногой воображаемые виноградины — мускатные виноградины. Её отец называл их мускатины. Этот сорт винограда иногда продают в магазине Дикси – съедобные яблочки в супермаркете на Четвёртом уровне. Парни на кассах и упаковщики, похоже, не знают, откуда его привозят — а он рос повсюду за Куполом, за пределы которого они давно уже не высовывают свой нос.

“Держу пари, что Басенджи мог бы выращивать его в магазине Кудзу”, — подумала она, — “если бы у него хватало для этого места. Но лишнего места у него нет.”

Она надела платье, натянула колготки телесного цвета. Что она собиралась делать? По магазинам ходить не планировала. Роквелл. Она села на стул Басенджи и стала рассматривать гравюры. Какой-то выступ кольнул её в спину.

— Ой.

Это оказался уголок старого потрёпанного блокнота, застрявшего между спинкой стула и мягким сиденьем. Квикег вытащила его и стала листать.

Господи, какие запачканные страницы. Басенджи писал таким крошечным почерком, что она еле разбирала написанное — словно этот блокнот был последней бумагой в мире, и Басенджи крайне экономно тратил её. Она с силой повернула страницы, и блокнот раскрылся ровно посередине. На раскрывшихся страницах почерк Басенджи оказался ещё плотнее, чем в остальных местах. Она прочла:

Бушидо есть путь воина. Но наш инстинктивный бушидо вытекает из нас самих. А многие из нас забыли, что вне Купола существует ужас, заставляющий нас находиться внутри его. В любом случае…

Этого было для неё вполне достаточно. Бушидо. Буу-ШИИ-доо. И что это такое? И некоторые другие слова на странице также показались ей забавными. Она стала листать назад, торопливо переворачивая страницы. Это был своего рода дневник, только не очень аккуратно заполняемый. Он начинался с 2039 года — то есть семь лет назад. Год или два вроде были пропущены. Она перестала листать, когда наткнулась на это:

ты дал мне иву

с любовным протестом.

но растение стало

не тем украшеньем,

а странным местом

женских мотивов;

Вау. Квикег прочитала это стихотворение вслух. Оно не было лучшим, но на этой странице блокнота явно выделялось. Оно было выразительным и было ей понятно. Квикег продекламировала другое:

и хотя я должен идти

сквозь сад, кисло глядя

на твоё повеленье

и моё волненье,

ива станет живой

и укажет мне — вор.

и что отняло те дни,

носимые мною как листья

Декламируя вторую строфу стихотворения, Квикег встала со стула и стала расхаживать по комнате. Она читала вслух, пока не дошла до слова “листья”, а затем остановилась. Одновременно она и замерла, что было неожиданно, так как её почти охватил поэтический экстаз. Дальше также шли две строфы, но Басенджи их жирно замарал — уверенными красными штрихами. Он так плотно их начертил, что она не смогла разобрать ни единого слова в этих строфах.

Она вернулась к началу стихотворения, активно жестикулируя рукой и расхаживая туда-сюда мимо каменной полки. Стихи были неплохие, или не очень плохие. Во всяком случае, читая их не в первый раз, она поняла, что они о том бонсае, который она хотела вчера купить. Ну, или о другом очень на него похожем.

В конце страницы Басенджи написал дату — зима 2041 — и два слова “Эдипова чушь”.

Квикег положила блокнот обратно на стул, засунув туда же, откуда она его вытащила. Ещё несколько минут она расхаживала, напевая разные вариации фразы “ты дал мне иву”. И куда Басенджи ушёл? Может, чтобы закрыть магазин на воскресенье. Во всяком случае, если бы он не ушёл, то сгорбился бы над своим дисплеем и барабанил свои статейки в Журнал Состояния. Вчера вечером была случайность, просто случайность.

Часы над кухонным столом показывали 11.10. Квикег вернулась в свою спальню и позвонила на квартиру Таю Костурко, проживавшему на более высоком уровне в этой же Башне.

Ей очень вежливо ответила его мать, а потом позвала Тая.

Квикег сказала ему:

— Жду тебя за ленчем в супермаркете Четвёртого уровня.

— Спать хочу, — пробурчал он.

— И сколько ты там вчера ещё оставался.

— Пока не закончилось. Было великолепно. Все так говорят.

— Но я есть хочу, Тайгер.

— И где, в супермаркете?

— В магазине Дикси-Яблочко.

—Ладно, через тридцать минут.

— До встречи.

Быстро-быстро она приняла душ-спрей, который не принимала перед сном. После этого надела летнее платье — оранжевое с жёлтым.

Возможно, у них есть в продуктовом отделе мускатины, которых доставили по океану из Востока или Мадагаскара (ха-ха), а может и из лесов Кудзу, куда по слухам, никто не осмеливается больше заходить. Если мускатины есть, она купит немного для своего отца. Прошло уже больше двух недель, как она посещала Бондвиль. Она возьмёт с собой Тая и познакомит со своей мамой …

Квикег вышла из квартиры за пятнадцать минут до субботней перемены работы, и поднялась на Четвёртый уровень ещё до того, как толпы запрудили коридоры.