— Если ты не можешь достать дерево у своего сожителя по квартире, — сказал Тай, — попробуй приобрести гравюру. Какого-нибудь Старого Мастера. Нет ничего лучше, чтобы развеять уныние. Раз в два-три месяца я покупаю одну гравюру или меняю старую.

И Джорджия/Квикег, которая никогда не бывала в Картинах и Гравюрах, в восторге пошла мимо настенных панелей. Здесь были Старые Мастера ещё с тех самых времён, когда абстрактный импрессионизм приобрёл дурную славу: Вистлер, Гомер, Кассат, Альберт Райдер, Ремингтон, Томас Харт Бенсон, Грант Вуд, Эдвард Хоппер, все три Виета и другие, о ком даже Тай не знал. Но всё равно, он забрасывал её именами, какие знал, и поражал Квикег, рассказывая ей, перед какой картиной они в данный момент стоят, хотя она и закрывала её название, выбитое на рамочке внизу, ладонью. Только два или три раза он назвал неправильно, и каждый свой промах сопровождал ужасно смешной гримасой.

— Чёрт возьми, — восхитилась Квикег. — Ты такой хороший, Тайгер.

Тай Костурко поклонился. Затем он вновь взял её за руку и подвёл к другой настенной панели.

— Теперь это, — проговорил он и указал рукой на гравюру, вывешенную здесь, — это то, что ты ищешь, Квикег. Ты это можешь взять с собой, чтобы сделать своё скромное жилище ещё уютнее.

Квикег не сказала ему “нет”.

Спустя четыре часа после ухода Квикег, Саймон/Басенджи также ушёл из магазина Кудзу, закрыв его дверь на замок. Он направился к центральному лифту-терминалу в Новом Персиковом Дереве. Начинался уикенд — был вечер пятницы, — он шёл, неся свой потёртый блокнот. По расписанию на город опускались искусственные сумерки, опускались на башни Городского Ядра, которые вздымались над Басенджи словно колонны замёрзшего воздуха. Люди толпами направлялись к лифтам-терминалам, и он влился в общий поток пешеходов. Этот поток вливался под своды лифтов и исчезал в них.

Пятнадцать кристаллических лифтовых шахт соединяли между собой расположенные один под одним подземные уровни Атланты. Воздух здесь наверху был задымленный, и имел лёгкую окраску красного вина. От каждого лица исходило еле заметное кошмарное сияние. Настоящее столпотворение, подумал Басенджи. Ему представился Вельзевул с чертенятами, которые будто бы вилами пихали людей в лифтовые кабинки, скользившие вверх и вниз с горящими красным цветом огоньками, символизировавшими опасность. И в этих кабинках ездили туда-сюда не человеческие существа, а какие-то тени.

Басенджи протолкался в вёдший к лифту проход и погрузился в кабинку с дюжиной других пассажиров. “Время сардин”, — пропели какие-то тинейджеры, — “время сардин”. Басенджи увидел, как вокруг него, словно голодные челюсти, сомкнулись катакомбы — лифт тронулся. “Время сардин”, — пропел рядом паренёк. Всех их лифт проглотил, как этих маленьких рыбёшек.

Приехав на самый низ, лифт выплюнул его, и дальше Басенджи пришлось пробираться среди толпы высадившихся с других лифтовых кабинок. Ему потребовалось около десяти минут, чтобы добраться до своей квартиры. Стоя у двери, он услышал внутри смех Квикег, а также юношеский голос, говоривший: “Видишь, это правильно было. Точно в цель. Я же самый лучший эксперт по До-Эвакуационному периоду журнального искусства среди всех роллеров Атланты, а может и всех других городов”.

Тай Костурко. Сейчас вечер пятницы, и он должен провести его вместе с Тайем Костурко, который является ни кем иным, как Кеннетом Кларком для массовой культуры 21 века. Парень, который, если не был облачён в ролики и униформу, одевался как манекен в супермодном магазине одежды, и который охал и ахал над фигуркой гурмана, которую Басенджи устанавливал на прекрасно приготовленном раке из Ньюбурга. И его голос раздавался настолько самоуверенно сквозь стены, словно был голосом кардинала. Да, прощай, вечер пятницы.

Басенджи приложил свой большой палец к электрическому глазку рядом с входной дверью, которая тут же отъехала в сторону, пропуская его в квартиру. Он остановился в центре скромно обставленной центральной комнаты и положил свой блокнот на стул с мягкой обивкой, стоявший рядом ближе к двери.

— Привет, Басенджи, — проговорила Квикег, повернувшись к нему от противоположной стены. Она улыбнулась ему.

— Привет, мистер Фаулер, — сказал Тай Костурко. Он обращался к Джорджии по имени Квикег, но не называл мистера Фаулера Басенджи. Самопровозглашённый эксперт или нет, сын представителя властей или нет, он, по крайней мере, имел множество потенций. Но посмотрите на его одежду — розовое с белым — долговязый Арлекин в женском платье.

— Посмотри, что я заполучила сегодня в магазине для богатеньких, Басенджи. Тай помогти мне доставить это сюда. Не слишком дорого даже.

Помогти. Язык времён рабовладельческих плантаций, который сейчас получает необъяснимое возрождение среди чернокожего населения Атланты.

— Давай, — настаивала Квикег, — подойди, посмотри на это.

Басенджи подошёл к пустой раньше стене и посмотрел на три матовые гравюры без рамок, которые были там сейчас прикреплены прозрачным скотчем. Это были гравюры Нормана Роквелла. Они наполнили квартиру изображениями детей, любящих родителей и команды космического корабля Аполлон 11.

— Каждая стоит десять зарплат, — сообщила Квикег. — Так что я не буду проводить аукцион старых носков своих братьев. Это всё будет оплачено за два месяца. А ты … ты скупой, Басенджи, но всё равно можешь на них посмотреть.

Квикег и Тай Костурко встали по обе стороны от него, так что Басенджи почувствовал себя спичечным коробком между двумя высокими подставками для книг.

— Гравюра слева называется Новая детвора по соседству, — проговорил долговязый парень. — Она взята из журнала Look из поздних 60-х годов прошлого века. Что в ней интересно, так это балансировка композиции — движущийся фургон на заднем плане как бы объединяет трёх светлокожих ребят в одно целое вот в этом месте, — и он махнул рукой, — а чернокожего мальчика со своей маленькой сестрой — вот в этом месте, — и он вновь махнул рукой. — Обратите внимание на следующий приём Роквелла: он дал чернокожей девочке белого котёнка, а рядом со светлокожими ребятами посадил чёрного щенка. Создано конфронтационное зеркальное отображение, — даже домашние животные, сидящие у детей, повернуты друг к другу мордочками.

— И что это должно означать? — спросил Басенджи.

— Показать, что разный цвет на противоположных полях картины не является принципиально различным. Знаете, это изображение несло очень важный социологический посыл для своего времени. Роквелл создавал канон.

Басенджи вновь стал разглядывать гравюру.

— Коты и собаки, — проговорил он, — являются совершенно разными видами животных. Художник, что, пытается намекнуть на внутреннюю … антипатию … между детьми, как между котами и собаками?

— Антипатию? — переспросила Квикег.

— Нет, мистер Фаулер, вы этому пытаетесь придать слишком большое значение. Животные — это только животные. Кот и собака. Ваша интерпретация приведёт вас, скорее всего, к неправильному пониманию замысла Роквелла.

Басенджи помолчал немного, потом сказал:

— Ладно, хорошо. Расскажите мне о его замыслах.

— Та, что в середине, принадлежит к серии Четырёх Свобод, — это Свобода от Страха. Та, что справа, показывает первых людей, ступивших на Луну, с инженерами из НАСА и простыми американцами, стоящими позади них.

— Но кошек и собак тут нет, — сказал Басенджи. — Эти люди ходили по Луне, а мы не можем даже увидеть это.

— Давайте сядем — нам так легче будет рассматривать картины, — предложила Квикег. — Забудем о Луне.

Они с Тайем уселись на пледы, тогда как её сожитель по квартире опустился на свой стул. При этом его блокнот оказался на самом краешке между спинкой и сиденьем. Басенджи, нащупав его, переложил к себе на колени. Затем они стали молча рассматривать все гравюры.