— Да, это он, — сказала Квикег, отбросив на Басенджи свою тень, словно навалилась всем своим весом. — Именно этот бонсай я видела, когда приходила в прошлый раз. И что ты собираешься с ним делать?

— Выращивать новые слои.

— Ты вытащил его из горшка, этого блестящего синего горшка, — с упрёком сказала она, наклонившись над его плечом. — А что это такое выращивать новые слои, Басенджи?

Он стал объяснять, что пытается привить ещё два извилистых плакучих дерева до конца этого года, и он не может оставлять материнское дерево в дорогом с орнаментом китайском горшке, в котором она его видела. Ведь надо устанавливать медный каркас ниже тех точек, в которые будут укореняться корни новых деревцев. Так как Квикег молчала, ничего не говоря, он закончил устанавливать данный каркас, а потом стал оборачивать некоторые ветки ивы пластиком.

— Этот бонсай, — заявила Квикег, — я хочу купить его.

— Сейчас нельзя, мисси Квикег, даже если ты можешь себе это позволить. Нужно подождать какое-то время. А в следующем году мы будем иметь три деревца вместо одного, и все они будут так же красивы, как и этот прекрасный китайский горшок.

— Мы?

— Магазин, — уточнил он. — Магазин Кудзу.

— Я поняла, — и внезапно тень, которой она накрывала его, отодвинулась в сторону. Она отошла к полкам у задней стены. Он поднял голову и увидел, что она стояла у полки с бонсаи.

— Ты держишь здесь большинство из своих кустиков, — сказала она. — Если точно — пять.

— Только один из них ива. — Скользнув взглядом по иве, он стал перечислять остальные деревца: — Это клён, китайский можжевельник, вишня и простой можжевельник. Каждое из деревцев находилось в горшке, очень гармонировавшем с формой и видом растения. Он переставил их в эти горшки после того, как его мать перестала за ними ухаживать.

— Ладно, тогда продай мне какой-нибудь из этих. Вот эта ива мне нравится.

— И зачем тебе этот кустик? — спросил он, поддразнивая её. — Что ты будешь делать с этой коротышкой ивой, Квикег? Будешь кататься на роликах, держа её в руках? — он явно хотел её поддеть.

Но если это и было так, она совершенно проигнорировала иронию в его словах.

— Мужчина, я хочу принести её в нашу квартиру, несмотря на то, что ты не хотел этого. И так как она будет моей, я буду делать с ней, что пожелаю.

— Это бонсаи, — сказал он ей уже тоном, будто обращался к покупателю, а не к надоедливой соседке по квартире. — Они самые настоящие деревья, а не игрушки. Не обманывайтесь их размерами. Как и все деревья, они принадлежат природе. Вы не можете держать их под колпаком на Девятом уровне и ожидать, что они будут нормально существовать. Поэтому бонсаи лучше держать здесь на открытом месте на патио, а не в помещении и даже в теплице.

— Посмотри вверх, — сказала она презрительно.

Он в недоумении уставился на неё.

— Я сказала, посмотри вверх, Басенджи.

Он сделал, как она говорила, и увидел вдалеке еле заметное золотое покрытие из плексигласа и стали — никакого неба под Куполом не было. Разрушающиеся здания как бы направляли его взгляд к тому, чтобы сделать это открытие.

— И что ты называешь открытым местом, где ты видишь здесь открытое место?

— Никто не был на открытом месте, — ответил он. — По крайней мере, те, кто родился здесь. Между городами нет открытых мест. Требуется, мисс Квикег, то, что называется погодой, которую нам дают техники. В квартире имеется только кондиционирование воздуха и сухой обогрев. Если вы будете держать бонсай в таких условиях хотя бы три дня, вы убьёте его. Особенно иву.

— Хорошо, я не буду держать его в квартире всё это время. Всё, я покупаю его. Сколько ты за него хочешь?

— Двести долларов.

— А какие доллары?

— Нашего Городского Ядра. Двести долларов Городского Ядра.

— Ты сумасшедший. Ты что, считаешь, что это у тебя денежное дерево, Басенджи?

Она наклонилась над ивой и стала скептически рассматривать её так, словно кора у деревца была из чистого золота.

— У меня это дерево уже тринадцать лет. А начала его выращивать ещё моя мать, и он был у неё не меньше двадцати лет. Другие бонсаи — можжевельники, вишня, клён — такого же возраста, если не старше. Одно или два деревца стали расти ещё до того, как воздвигли Купол. Моя мать получила их от …

— Если подержанные вещи так ценятся, то я — миллионер, Басенджи. — Она повернулась и пошла к теплице. — Ты совершенно прав, — сказала она, уже стоя у двери, ведущей в теплицу и магазин. — Я смогу позволить себе купить этот бонсай, если только проведу аукцион со старыми носками и ночными рубашками моих братьев.

Она ушла, а он остался сидеть возле вынутой из горшка и неуклюже подвязанной ивы. Услышав, как звякнул колокольчик над входной дверью, он начал насвистывать.

Саймону/Басенджи снился нехороший сон — не часто, но и не редко. До переезда на Девятый уровень этот сон вызывал нервное возбуждение и сильное ночное потоотделение — каждую третью или четвёртую ночь видения вставали перед ним словно появлялись на экране. Однако за последние четыре месяца, перебравшись пониже, он выработал что-то типа иммунитета к этим видениям. Они уже появлялись раз в неделю, не чаще.

Снилось ему следующее:

Каждый раз ему виделось, что он оказывается на полу в своей теплице под одним из столов, на котором стояли фуксии и герани. Как и мальчик-с-пальчик он был ростом с большой палец взрослого мужчины. Когда он смотрел на крышку деревянного стола, тот виделся ему так, как смотрится в реальности для обычного человека Купол свода над Городским Ядром. Басенджи прятался под столом, ожидая наступления ночи. И когда эта ночь искусственным образом ложилась на город (выключался день), он на коленках переползал из теплицы в патио, в котором он в повседневной жизни формировал слои у своих бонсаев и где он разговаривал с Квикег.

Маленькая оранжевая луна висела под Куполом, и небо вокруг неё выглядело наподобие фиолетовых траурных ленточек. Больше никаких огоньков не светилось в тех зданиях, что окружали его патио.

На Басенджи надето что-то типа шёлкового халата, напоминающего кимоно. В нём он смахивает на музыканта или поэта. Халат мешковат, и он хотел бы снять его, но не находил краёв, чтобы распахнуть.

Он стоял на куске каменной плиты и всматривался в деревянные полки, что простирались над ним на противоположной от входа стене. Он был настолько маленьким, что эти полки казались ему чем-то вроде каменных выступов на склоне горы. На самой верхней полке находилась ива в своём блестящем горшке, а рядом стояли все остальные бонсаи. Оранжевая луна (и как она там оказалась) давала света лишь столько, чтобы еле увидеть эту монументальность полок с бонсаями. Бескрайнее кимоно было плотно скреплено на его талии шёлковым поясом, и он несколько раз спотыкался об его полы на камнях патио. Он испытывал то, что банды подростков из богатых семей — “гребенщики” и “подъёмники” — называли “славой брызг”. Какой бы глупой не была эта фраза, она приходит в голову Басенджи и оскорбляет его своей жаргонной грубостью. И не только потому, что намекает на смерть.

Вскарабкавшись на самую верхнюю полку, устав и вспотев, он оборачивается и осматривает свои владения на патио. Как же они ничтожны даже для такого крошечного человечка как он сейчас. Его халат смотрится ещё смешнее, промокнув от пота. Басенджи вновь пытается его снять, но у него не получается — он словно запеленован в этот халат. Однако ему удаётся развязать золотой пояс на своей талии. Он наматывает его на руку. На одном из концов этого красивого пояса на одинаковом расстоянии друг от друга имелись кисточки. Басенджи, возможно, призвав энергию от своего настоящего спящего тела, пытается порвать этот пояс на кусочки. Но у него ничего не получается, и он начинает ходить туда-сюда по полке и разглядывать свои деревья.