Прощай, вечер пятницы. Хотя он и не много что планировал на этот вечер. Засесть за свой компьютер и читать. Или записать что-нибудь умное в своём блокноте, например, по вопросу, как он оказался в месте, где его личная жизнь может быть так легко потревожена. Ну, или просто сидеть и пялиться на голую стену.

Наконец, Тай Костурко нарушил молчание. Он сказал:

— Пойдите с нами на вечер ритмики, мистер Фаулер. Он устраивается для роллеров, но вы наш гость.

— Да, пошли, — сказала Квикег, дотрагиваясь до его ноги. — В противном случае ты просидишь здесь один весь вечер, думая об унылых вещах.

— Нет, — ответил Басенджи, искренне качая своей головой.

— Ну, если вы не пойдёте, — проговорил Тай Костурко, — то и мы не пойдём. Мы не собираемся оставлять вас здесь одного в одиночестве на весь вечер пятницы. Это не гуманно, мистер Фаулер.

— Нет, это всё нормально.

— Не гу-у-уманно, — как эхо повторила Квикег за своим товарищем. — Ты не будешь сидеть здесь в пятницу вечером и ничего не делать. Мы не позволим тебе.

Итак, Саймон/Басенджи, не понимая, почему позволяет так обращаться с собой, отправился вместе с ними на пятничный вечер ритмики в Кеноторий Девятого уровня.

В Кенотории Девятого уровня, который находился (так показалось) через бесконечное количество помещений от их квартиры, сотня или около того людей двигались туда-сюда под дрянными японскими фонарями — маленькими лунами, напоминающими декорации студенческих дискотек. Большинство присутствующих были чёрнокожими, потому что среди катавшихся на роликах основу тоже составляли чёрнокожие. Фонари наполняли зал тусклым оранжевой окраски дымом — похожее освещение было в лифте-терминале Нового Персикового Дерева.

В дальнем конце зала Саймон/Басенджи увидел приподнятую платформу, на которой стоял мужчина в белом трико и показывал главные ритмические движения в соответствии с аккомпанирующей ему музыкой. Её производили два музыканта — один играл на флейте, а другой пиликал на контрабасе, издавая еле уловимые звуки. Доносившаяся музыка была достаточно мелодичной, чтобы не считаться нео-авангардистской и не быть запрещённой (неоавангардистская — этот термин, подумал Басенджи, сам по себе куда более нелепый, чем музыка, которую он должен был запретить). Трели флейты и раскаты контрабаса …

Тай Костурко вывел Квикег и Басенджи на середину зала, и их окружили танцоры в разнообразных пёстрых одеждах. Руки, ноги, бёдра, животы, задницы следовали мимо Басенджи в какой-то специфичной хореографии. Все эти вяло качающиеся части тел совершали дьявольски продуманные движения. Слишком хорошо организованные. Все танцоры не сводили глаз с белого призрака на платформе, который выполнял хорошо заученные обезьяноподобные конвульсии.

— Это и есть ритмика? — спросил Басенджи у Квикег.

— Да. Здесь ничего такого нет, но всё равно это лучше, чем сидеть дома. Некоторым это даже нравится. Давай, ты это тоже сможешь делать.

Она стала совершать извивающиеся змееподобные движения своими руками, сгибать и разгибать голые гладкие ноги. Тай, не глядя и не прикасаясь к ней, делал то же самое. Его арлекиноподобное тело принимало одну за другой такие странные позы, что он, Басенджи, даже испугался от их механических упражнений.

— Давай, — бросила Квикег Басенджи.

— Я не знаю …

Тай Костурко сделал такой резкий оборот вокруг своей оси, что почти задел один из многочисленных бумажных фонарей.

— Любой это может делать, мистер Фаулер. Знаете, здесь несложная умственная операция — каждый сообразит, что делать.

Он стал совершать руками махательные наподобие бабочки движения, напоминая этим порхающий цветок.

— Мой отец помнит ещё взрывные оперы, возрождение свинга, рок-террор, когда вы могли освободить в себе зверя и разорваться на куски, не заботясь о том, куда упадут эти ваши куски.

— Ещё несколько месяцев назад я со своими братьями так и поступала. Мы выходили на улицу и слушали чьи-то старые пластинки, пока не появлялась банда троллей из трущоб и не приказывала нам убавить звук. — Квикег улыбнулась, не прекращая вращаться. Это была память человека, в которой сквозила небольшая тоска по своему старому Бондвилю. Совсем небольшая. — Нам с соседями. А этих троллей было слишком много, чтобы упрятать их в тюрьмах.

— Да, — ответил Тай. — Музыка рэгги, абстрактное искусство, свободные стихи. Всё это уже унесено ветром, моя королева МакКвикег.

— Мне не нравятся эти … эти делишки с МакКвикег, Тай. Во всяком случае, твой собственный отец один из тех, кто помнит, как было раньше. Он один из тех, кто проголосовал за то, чтобы всё это вышло наружу. И эти его резоны объясняют, почему мы получили ритмику, а не нормальную музыку.

— Я знаю. И по этой причине я стал роллером, а не бухгалтером или начинающим специалистом по рекламе.

Басенджи, о котором позабыли при этом обмене репликами, подошёл к раскладному столику у киоска с закусками и сел на него. Разные тела продолжали толкаться, извиваться и мелькать перед ним без особого напряжения сил. Никто не запрокидывал голову, не падал на колени и не бился в припадке. Смотришь на них и как будто видишь балет, исполняемый милыми заводными игрушками, если бы такой, конечно, существовал. Тай Костурко выглядел самым лучшим претендентом на танцевальную партию Оберона, хотя конкурентов, похоже, у него хватало.

Рок-музыка, а также многотональная музыка. Абстрактное искусство. Свободные стихи. Музыкальные видеоклипы. Всё это унесено ветром.

Басенджи не переживал особо о них — его предпочтения лежали в другом направлении. Тем не менее, он помнил времена, когда на верхнем этаже повсюду были развешены полотна в стиле Пита Мондриана и Джексона Поллока. Мондриана вывешивали за симметричность изображаемого, а Поллока — за энергию и напор. В парковых зонах и на пешеходных участках вы могли слышать, как люди декламировали Барака или Ишмаэля Рида, или даже свои собственные любительские стихи, в то время как сейчас, если вы открываете их произведения на своём компьютере, на весь экран всплывает слово “ЗАПРЕЩЁННОЕ”, и в головной компьютер отправляется сообщение о вашей попытке посмотреть эти работы. Что касается музыки, то город когда-то сам спонсировал в Омни концерты из произведений Арнольда Шёнберга или Аллман Бразерс Бэнд. Эти концерты никогда не проходили при аншлаге, но собирали подлинных любителей, к которым относился и сам Басенджи. Он посетил два представления, где исполнялись многотональные и додекафонические композиции. Он помнил также время, когда жители Купола имели доступ к работам таких экспериментаторов в области кино и видео, как Кампус и Эмшвиллер — на своём компьютере можно было просматривать все их ролики. Но этого больше нет.

Около одиннадцати лет назад — спустя пять лет после убийства харизматического демагога Карло Битлера и через год после исчезновения его жены — Городской Совет и Конклав Палаты Представителей одновременно проголосовали за то, чтобы убрать абстрактную живопись из мест общественного пользования, запретить публичные поэтические чтения и прекратить организацию концертов, если только на них не звучит классическая музыка и современная популярная музыка. Одновременно были приняты насильственные меры против использования домашних копировальных устройств, распространителей комиксов, владельцев видеооборудования и непризнанных религиозных группировок. Только кришнаитам и ортодоксальным мусульманам были даны разрешения на деятельность согласно священному тексту этих радикальных законов Совета-Конклава по причине глубокой истории существования этих течений в городе, начиная ещё с До-Эвакуационных времён.

Данные “Эдикты сокращения расходов” были приняты в 2035 году. Именно в этот год Саймон Хадака Фаулер согласился отдать свою мать в гериатрическую программу Городского Ядра. Через три года она умерла …