— Случайное недомыслие, Басенджи. Программа не казалась плохой, и директор говорил разумно.

— Да, они не продумали. Но не это главное. Мои слова — а не обвинение. Можно я закончу.

— Продолжай. Только давай накроемся простынёй.

Кондиционирование воздуха шло непрерывно — был слышен еле уловимый гул работающего кондиционера. Они накрылись льняной простыней.

— Так что моей матери стало хуже. Когда я пришёл её навестить, мы сидели напротив друг друга и рассматривали один одного. У неё были язвы на ногах и руках от долгого лежания на кровати. Она расчёсывала свои язвы, и кожа становилась ещё хуже. Обслуживающий персонал оставлял язвы открытыми, чтобы они быстрее заживали. Я словно в наваждении рассматривал эти раны, будто пытался увидеть сквозь них кость голени или локтевой сустав. И её глаза — кожа под ними была красной и собралась в мешки. Квикег я боялся и ожидал, что в одно какое-нибудь воскресение её глаза из глазниц скатятся в эти мешки на щеках.

— Фу на тебя, — она отодвинулась от него с упрёком.

— Возвращайся обратно, — сказал он, и она опять придвинулась. — Я бы не признался и себе самому в том ужасе, который испытал тогда, да и сейчас не признаюсь в этом полностью. В следующий раз, когда я пришёл навещать её, мне пришлось представляться — я должен был рассказывать Кузуко Хадака Фаулер, своей матери, кем я для неё был. Это надо было сделать из-за её зрения, рассказал мне директор, а не из-за её памяти. Но после этого она спросила о моём отце, который по её мнению жил тогда со мной в Башенном Комплексе. А потом заговорила по-японски, а я не знал этого языка. Вновь перейдя на английский, она стала вспоминать, как тяжело было выжить во время взрыва атомной бомбы 6 августа 1945 года, хотя в то время ещё не родились даже её собственные родители. После того, как её здоровье вновь стало ухудшаться, это было ключом ко всему, что она говорила тогда. Она как-то стала мне рассказывать о фотографических образах людей, оставшихся на зданиях в Хиросиме, которые сгорели в пламени атомного взрыва. Может, она их и видела, когда была маленькой девочкой трёх-четырёх лет, я не знаю. Один или два таких образа ещё могли сохраниться к тому времени.

К концу первого года нахождения в хостеле она перестала рассказывать о чём-либо и просто сидела в своей коляске и кивала, либо спрашивала меня каждые десять минут, чаще всего, сколько сейчас времени. А это мне запрещено было ей говорить Я встречался с ней часто, но, в конце концов, резко сократил наши встречи. Посещения моей матери стали сказываться и на мне: у меня возникла депрессия.

Я не видел её недели три — какие-то повседневные дела отвлекли меня. И вот в среду вечером на лифте я подъехал с уровня улицы на уровень, на котором располагалась её палата в Гериатрическом хостеле. Когда я вошёл в холл, то я услышал, как пожилая женщина непрерывно говорила: “Пожалуйста, помогите мне”. Я увидел в конце коридора свою мать в коляске, и рядом с ней ничего ужасного не происходило. Она выглядела хорошо. Но она непрерывно просила кого-то подойти и помочь ей. Служители мыли пол в комнатах и коридоре, вокруг моей матери ходили другие пациенты, но все они были глухи к её просьбам “Пожалуйста” — возможно, они и в самом деле были глухими. Я поспешил к ней мимо других стариков на инвалидных колясках, и, когда она услышала, что я к ней подхожу, и поняла, что я не старик и не тот, кто за ней обычно ухаживает, она перестала просить о помощи, подняла прямо голову и стала кланяться и улыбаться.

“Здравствуйте”, — сказала она, — “здравствуйте”.

“Мама”, — сказал я, — “я твой сын, Саймон“.

“Здравствуйте”, — продолжала она говорить, — “здравствуйте”. И тут медленно ко мне пришло понимание. Её улыбка, это ужасное кивание головой. Я ждал, это было единственное, что я мог делать. “Здравствуйте, здравствуйте”.

Затем я увидел, что халат, в который она была одета — отвратительный халат, который я до этого никогда не видел, — был подобен кимоно, на левой груди было изображение горы Фудзиямы, а на правой было вышито её название. Низ халата был весь мокрый, под инвалидной коляской, в которой сидела моя мать, собралась целая лужица мочи, которая капала с подставки, на которой стояли её ноги. “Здравствуйте”, — говорила она. Моя мать не хотела позволить незнакомцу, пусть он и назвался её сыном, помочь ей с чем-то личным, таким, как мочевой пузырь, который она уже не могла контролировать.

“Учтивость, достоинство, самостоятельность”.

“Я твой сын”, — сказал я, — “мама, позволь мне…”

“Здравствуйте”.

“Кто-нибудь, помогите этой женщине”, — закричал я, — “помогите ей”. Пять изнуренных временем лиц повернулось в мою сторону. Одна сиделка вышла из комнаты. Я ушёл от моей мамы. Выйдя в коридор и ожидая в холле лифт, я услышал, как моя мама сказала: “Помогите мне”. Я думаю, сиделка позаботилась о ней, но я не видел этого. Я ушёл из Гериатрического хостела и два года туда не приходил, пока они не сообщили мне, что моя мать умерла.

Под грудой белья Саймон Фаулер и Джорджия Кауторн лежали друг возле друга. Он размышлял: “Небеса — это душа, Земля — это совесть. Значит, я спас их …”

Была суббота свадьбы. Часы на кухне показывали 1 час 20 минут. Она поцеловала его.

— Давай, подымайся в часовню орто-урбанизма. Ты слышишь? Мы оба опаздываем. Тай убьёт меня.

— Тогда ты иди.

— А ты пойдёшь, Басенджи? Тебе лучше пойти.

Он улыбался. Улыбался как маленькая собачка.

— Через какое-то время, — сказал он.

— Не через, а вовремя, — сказала она, — ты должен быть вовремя.

И точка. Она вышла в коридор. Насыщенно бордовые накидки на её плечах колыхались в такт её шагов. И не надо никаких роликов, подумал он.

Саймон Хадака Фаулер вернулся к своему спальному месту и достал из ящика шкафа свой блокнот. Он оторвал два чистых листика с его конца. Затем, подвинув металлическое мусорное ведро к своему стулу, он бросил блокнот в ведро и поджёг его зажигалкой. После этого ногой Басенджи отодвинул ведро от себя.

Проделав всё это, он начал писать на одном из двух листков, избежавших с его помощью сжигания в ведре.

“Тай, Квикег, я оставляю магазин Кудзу вам. Здесь найдёте имя человека, который может предложить вам хорошую цену за него, если вы надумаете его продавать”. Он написал имя и указал уровень, на котором проживал этот человек. “Бонсаи на площадке патио моего магазина, я надеюсь, вы сохраните, особенно ивы. Под прилавком в магазине я оставил инструкции, как закончить формирование новых слоёв на бонсае, установив четыре новых узла для корней. Это будет не сложно, если вы точно будете следовать указаниям. Они эффективны”.

Отклонившись на спинку кресла, он задумался на какое-то время, а потом опять стал писать.

“Моя мать однажды рассказала мне историю о двух молодых японских мужчинах, которые напали на дом великого лорда, осквернившего доброе имя их родителей. Возможно, лорд и был ответствен за смерть их отца (в этом месте моя память подводит меня). В любом случае два молодых человека были схвачены — а никому из них ещё не было и двадцати лет. Однако лорд, которого они собирались убить, был впечатлён храбростью молодых людей и отказался предавать их казни. Вместо этого, он смягчил им приговор, заменив его на совершение сеппуку, ритуального самоубийства.

Для японцев, как объясняла моя мать, различие между казнью и сеппуку очень существенно. Первое — это позор, второе — соблюдение чести человека. Разум западного человека не хочет видеть разницы в двух видах лишения жизни, опровергнуть её рассуждениями, которые не учитывают контекст происхождения этой разницы. Лишь две или три недели назад я сам понял её суть.

Вернёмся к рассказу, который я уже почти завершил. Милостивый лорд, на чей дом напали молодые люди, пошёл ещё дальше и смягчил приговор и для шестилетнего брата нападавших, который оставался дома во время нападения. И в назначенный день лорд сидел между братьями и внимательно следил за тем, как каждый из них в точности соблюдал ритуальную церемонию. После её окончания без всякого колебания он взял свой нож и сделал то же самое с собой”.