Она подняла его со стула Фаулера.

— Всего хорошего.

Они чинно поцеловались, хотя он и не думал, что чинность его украшает. Они просто выражали спокойствие, к которому пришла их привязанность.

— Доброй ночи, мистер Фаулер, — произнёс Тай Костурко. Он вышел в коридор, где сразу же был поглощён красным туманом, висевшим там повсюду.

Она была высокая, очень высокая. Какой выглядела вчера у перил автомата в сепермаркете Объединённых Богатых, перед тем как встретилась с Тайем, и когда смотрела вниз на пешеходов через тонированное стекло. Мир лежал перед ней словно на карте, которую они изучали по географии: по одну сторону была Африка, а по другую — Америка. И легко можно было упасть, как на школьной доске, с любого конца в поддон для мела. И она скользила по ландшафту туда-сюда.

— Привет, Басенджи! — окликнула она его, направляясь в свою спальню. — О чём размышляешь, что доказываешь?

— Я показываю, — сказал он, находясь сразу позади неё. Он шёл за ней следом, чего никогда ранее не происходило — он никогда так не делал. Но когда она повернулась и посмотрела на него из тёмной комнаты, он оказался на её пороге. Как маленькая собачонка, которую бросили одну на весь день — глазки умоляющие, хвостик виляет из стороны в сторону. Только у Басенджи руки были сложены, и он стоял прямо и неподвижно на краю света и тьмы на пороге её спальни.

Стоя лицом к нему, она включила свет.

— Привет, — сказала она ещё раз, улыбаясь. Подтянутый и чопорный он смотрел как-то по-дьявольски, что-то колдовское светилось в его японских глазах. Прошлый вечер не был случайностью. Он каким-то образом преобразился, складки его души испарились, словно он повесил её на ночь просушиться. Аккуратный снаружи и аккуратный изнутри — таким сейчас был Басенджи.

Не расцепляя своих рук, он указал на стену позади неё. Джорджия повернулась посмотреть. Она увидела иву, чей голубой керамический горшок сверкал многочисленными огоньками.

— Ох, Басенджи, — сказала она и, подойдя к иве, опустилась на колени. — Ты отдаёшь мне её?

— Нет, — ответил он.

Её голова подпрыгнула вверх, рот искривила гримаса, но в последний момент она остановилась, чтобы не произнести непроизвольное ругательство.

— Я не могу — если она не будет находиться бóльшую часть времени снаружи, она погибнет. Как я и говорил вчера, ей нужны погодные условия. Но мы можем держать её здесь в течение уикенда. Ты можешь хранить её у себя.

— И она не погибнет за это время?

— Не должна. Два дня здесь внизу не должны её убить.

Он продолжал неподвижно и напряжённо стоять возле двери.

— Садись, Басенджи, — она указала ему на кровать. Он было хотел возразить, но она, только увидев его намерение, сразу сказала: — Давай, садись. Тай уселся на твой стул, а ты давай шлёпайся на мою кровать. Располагайся.

— Я и так свободно себя чувствую.

Однако он сел, как она ему сказала. В это время Квикег взяла в руки бронзовую статуэтку самурая.

— Композиция с бонсаем очень символична, — проговорил он, — если ты хочешь устроить её правильно. В ней всегда определены три точки фокуса, и дерево не обязательно является основной. Но оно всегда представляет один из углов треугольника, символизирующего Землю.

— Ну, с этим вроде бы понятно. А для чего нужен он? — она покрутила фигурку воина с мечом, а потом поставила её обратно туда, откуда взяла.

— Она символизирует Человека, — он показал на стену над её головой. — Свиток представляет Небеса. Вместе они являются тремя главными аспектами вселенной: Небеса, Земля, Человек. Это в синтоистком каноне, кажется. Точно не помню.

Джорджия встала, чтобы внимательно рассмотреть свиток из рисовой бумаги, и прочла: “Луна и гора пишут письма друг другу: это летят облака”. Как замечательно. Данное стихотворение показалось лучшим из всех, что она видела в его блокноте. Она посмотрела на него, сидевшего на её кровати. Рубашка расстегнулась у воротника, и ниже горла были видны тёмные вьющиеся волосы (грудь Тая была нежной и голой как у ребёнка). Также от Басенджи шёл аромат мыла.

— Каждая вершина треугольника, — говорил он, — также отражает жизненно важный атрибут человека. Небеса — это душа, Земля — это совесть, а Человек — это честь. Нужно отразить все эти три качества. — Его глаза были наполнены радостью, как у проповедника, который любил выпить. Выпить без всякого повода. Она улыбнулась ему, когда он замолчал. — Это не синтоизм, не мусульманство, не орто-урбанизм. Это моё собственное построение.

Она села рядом с ним. Они смотрели на композицию вместе.

Джорджия Кауторн взяла левую руку Басенджи, огрубевшую от черновой работы в магазине Кудзу, и легонько укусила её в сеть морщин между большим и указательным пальцами. Затем она опустила эту не сопротивлявшуюся руку вниз к подолу своего в оборках жёлтого платья и помогла ей задрать его до бедра. Казалось, его рука знает, что делать. Оставив её на том месте, она стала расстёгивать свою блузку.

— Тебе не трудно?

— Нет, — ответил он. — А тебе?

Это был игривый вопрос, а не серьёзный. Она могла сказать ему, что его брови, когда он задавал его, искривились наподобие маленькой буквы v.

— Ну, я как раз сейчас и собираюсь подумать об этом.

Она поцеловала его в губы и опустила свои руки на его талию. Он, повернувшись, нежно, как джентльмен, опрокинул её на спину так, чтобы её голова точно упала на небрежно брошенную ночную рубашку.

Всё остальное произошло так, как и должно было произойти, хотя ей и пришлось дожидаться конца первого раунда, чтобы полностью снять всю свою одежду. Затем она встала, выключила свет и быстро вернулась обратно к мускулистому Басенджи с грудью, поросшей вьющимися волосами. Они лежали вдвоём в её постели, и её голова покоилась на его груди. Она ощущала усталость во всём теле, её руки и ноги отяжелели.

После того, как всё закончилось, она сказала ему:

— Мы приглашаем тебя на свою свадьбу, Басенджи.

— В следующую субботу?

— Да, если мы с Таем успеем получить все бумаги.

— Ну, надеюсь, вы успеете их получить. — Он думал о чём-то ещё, тогда как она стала думать о том, что завтра они с Таем поднимутся на верхний уровень и будут заполнять всякие там пункты и много чего другого. Может быть, даже они смогут ухитриться и выпросят разрешение кататься на роликах на том же самом этаже, где и будут жить, без помощи отца Тая.

Потом она сказала:

— Ты так одеваешься, что постоянно прячешь все свои мускулы.

И стала щупать их.

— Я отжимаюсь от пола, — сказал он, и затем добавил, как хвастливый мальчишка; — И занимаюсь йогой.

Она засмеялась.

— Ставлю на то, что ты сможешь научиться кататься на роликах. Ставлю и на то, что ты даже сможешь научиться летать на самолёте, если только начнёшь этим заниматься.

Положив свою ладонь на голое девичье плечо, Саймон Фаулер сказал:

— Я хочу рассказать тебе одну историю, Квикег, которая случилась одиннадцать лет тому назад. — Всю свою жизнь после случившегося он искал, кому рассказать её, и до сих пор единственного слушателя он находил только в лице своего собственного блокнота. — Полагаю, это моё признание.

— Если это произошло одиннадцать лет назад, видимо, это случилось не со мной.

Он замолчал. Она вообще его слышит?

Она почувствовала его волнение.

— Нет-нет, всё хорошо. Я не про то. Продолжай, Басенджи.

И тогда он сознался, сделав для своей совести то, что Квикег, Тай Костурко и бонсаи каким-то образом смогли сделать для его души.

— Одиннадцать лет назад я поместил свою мать в Гериатрический хостел Городского ядра. Ты знаешь, что это такое?