— Спасибо, Тони. — Кивнул Катселас. — У любого актера есть циклы. Каждая сыгранная роль запирает тебя в цикле и не дает перейти к новому образу. Чтобы очиститься, нужно выйти из старого цикла и войти в новый. Постоянно переходить от одного цикла к другому.

Мне стало не по себе. Он говорил как-то слишком завуалированно. Менее опытный человек на моем месте подумал бы, что ему дают какой-то невероятно глубокий совет по актерской игре. Но я чувствовал тут подвох.

Меня обрабатывали.

— Скажи мне прямо, о чем речь?

— Приходи в «Селебрити центр» на Франклин авеню сегодня после учебы, — мягко сказал мне Милтон. — Ты сможешь раскрыться как личность — и как актер.

Я задумался, постучал пальцем по подбородку.

— Погодите-ка…

И тут до меня дошло. Вспомнил. Мартин предупреждал меня об этих центрах. Это же филиалы церкви саентологии!

— Твою мать, Катселас! Какого хрена? Я уже был в секте!

— Ты неправильно понял, — Милтон почувствовал мою злость и примирительно поднял ладони. — Речь только об актерской технике!

Я махнул рукой и молча вышел из черной комнаты. Без лишних эмоций и скандалов, даже дверь пинать не стал. С фанатиками спорить нет смысла, это я понял еще по мормонам.

Спускаясь по лестнице, я еще раз посмотрел на барельеф с титаном, который тянул руки к космосу. Я-то думал, тут скрыта аллегория о профессиональном росте, но это всего лишь сюжет из бредней Рона Хаббарда, создателя саентологии.

На улице я заметил молодого Суэйзи. Он сидел на траве, прислонившись к сосне, и читал вслух какой-то сценарий. Будущий актер первого эшелона посмотрел на меня и вопросительно качнул головой, мол, чего?

— Ничего, — ответил я на его беззвучный вопрос. — Я ухожу отсюда.

— Я думал, тебе тут нравится.

Я не помнил, был ли Патрик саентологом. Я знал лишь, что Том Круз в это верил, над ним еще в «Южном парке» прикалывались, как и в целом над всей этой религией.

— Больше мне тут не нравится, — ответил я. — Не знаешь, какие еще школы есть? Что-то более официальное.

— Знаю. Попробуй школу кино при калифорнийском университете.

— Постараюсь запомнить, — я подошел к нему поближе и присел рядом. — А ты туда ходил?

— Пока нет. Мне вообще кажется, что все эти курсы — это не для меня, — он запустил пальцы в волосы и поправил шевелюру, которую трепал легкий ветер.

— И правильно думаешь. У тебя большое будущее, приятель. Кстати, а что там с балетом? Я заметил, как тебя это разозлило.

— А… — он положил связку со сценарием на колени. — Я занимался танцами раньше. До того, как решил стать актером.

— Я не знал.

— Ну да, а откуда тебе знать? — Суэйзи улыбнулся. Так во всем Голливуде улыбался только он. — Жаль, меня не взяли на главную роль в «Городском ковбое». Тогда ты точно услышал бы о моих танцевальных способностях. Но роль получил Траволта.

— А тебя рассматривали?

— Да, я почти получил эту роль, но ее отдали Джону. Немного обидно, знаешь ли, потому что в итоге мне пришлось учить его правильной походке. Такой, знаешь, типа ковбойской.

— И правда обидно. Я бы на твоем месте не стал этого делать, это как-то унизительно.

Мы помолчали немного.

— Ладно, как там тебя…

— Джош.

— Да, точно. Я почитаю еще немного, тут еще сто двадцать страниц. Представляешь, какая морока?

— Да уж. Ладно, я пойду все-таки. Еще увидимся.

Через несколько дней я смог поступить в школу, о которой говорил мне Патрик. В школу театра, кино и телевидения калифорнийского университета. Там шли трехмесячные курсы актерского мастерства в вечернее время для работающих людей. Каждый день пять дней в неделю. В конце даже обещали дать какую-то бумагу. Заплатить пришлось еще три сотни долларов, но это все равно мало, если сравнивать с настоящим высшим образованием.

Впрочем, я не помнил ни одного реально крупного актера, который попал бы в Голливуд по диплому. Поэтому и сам не стремился его получить.

А вот пройти курсы мне точно не помешает. На них ходили чуть ли не все известные мне актеры. Так чем же я лучше их?

Подходил к концу март. В один из дней своей учебы в киношколе я столкнулся с парнем, который сидел на подоконнике и читал какую-то потрепанную книжку в мягкой обложке. Что-то о творчестве Эдварда Мунка. Он как будто старался выглядеть незаметным, но только вот у него упрямо это не получалось. Уж слишком выразительное у него было лицо — в основном из-за тяжелых век.

Я легко узнал его. Потому что это был Николас Коппола, более известный в мире как Николас Кейдж. Точнее, он только станет известным, а сейчас он никто иной, как потенциально талантливый племянник уже великого дяди.

И он пошел учиться в актерскую школу. Мне почему-то очень захотелось с ним познакомиться. Я подошел к нему и спросил:

— Здесь свободно? — кивнул на оставшийся участок подоконника.

— Свободно, — пожал он плечами, не отрываясь от книги, осмотрелся и проговорил. — Здесь, правда, и так места полно.

— Тут свет лучше всего падает.

Он усмехнулся, после чего чуть подвинулся. Я сел на подоконник, он посмотрел на меня поверх книги, после чего вдруг протянул руку.

— Николас.

— Джош, — ответил я, пожимая его ладонь. — Джош Клейтон.

Он явно специально не стал упоминать фамилию. Никогда не хотел ассоциироваться с дядей.

— Снимался уже где-нибудь, Джош? — спросил он, пристально посмотрев на меня.

— То тут, то там, — ответил я, пожав плечами. — Сняли с друзьями независимый фильм, который открутила «Трома», а теперь вот в «Богатых сестричках». Ну и было еще несколько маленьких ролей.

Про «Последнего белого» и мою роль Белого Ублюдка в нем я промолчал. Я вообще надеялся, что этот фильм забудется, не сохранится, и я не стану в конечном итоге символом для скинхедов. Каким меня посчитала одна из банд нью-йоркских расистов.

— «Трома»? — он чуть усмехнулся. — Что там, кровь и секс во все поля?

— Не совсем, — я улыбнулся. — Но драк много. И фильм собрал в прокате неплохо, вот сейчас его здесь крутят.

— А что за кино?

— «Отпор». Слышал?

— Нет, извини. Слышал о нем, но не видел. А стоит?

— Мне этот фильм нравится.

— Но можно было сделать и лучше, да? — он улыбнулся.

— О да, это точно. А ты как, где-нибудь уже работал?

— Работал, но в прокат со мной пока ничего не вышло, — он выдохнул и положил книгу на колени текстом вниз. — Снялся вот в «Лучших временах». Это должен был стать пилот для одного молодежного сериала, но что-то подсказывает мне, что не станет.

— А чего так?

— Не будет сериала, — ответил Николас. — Не видят коммерческой составляющей. Так что в лучшем случае из этого склепают телефильм, который потом покажут один раз как-нибудь ночью, чтобы забить эфир.

— И что тебя сюда привело? — я обвел рукой коридор, имея в виду всю актерскую школу.

— Ну… — он пожал плечами. — Как и все, наверное, хочу стать актером. И меня не устраивает моя актерская игра. Хотя, надо сказать, учат тут… Не все я принимаю из того, чему нас учат, а кое-что меня так вообще бесит.

— И что же?

— А то, что все талдычат одно и то же, — он покачал головой. — Станиславский, Майзнер, «эмоциональная память», все такое. А как по мне, это скучно. Все из-за этого играют как будто бы одинаково. Мне хочется чего-то другого. Возможно, критики назовут это странным, но мне хочется, чтобы не как у всех.

— Например?

Хотя я понимал, к чему он клонят, потому что из будущего знал, что он будет признан критиками одним из самых спорных актеров в истории. У него выработается свой уникальный стиль — это нельзя не признать. Его гротескную игру будут ненавидеть с той же силой, с какой и любить.

Неужели он задумался о своем собственном методе игры уже сейчас, в начале восьмидесятых, до того, как снялся хоть в чем-то крупном?

— Не знаю еще. Не придумал, — ответил он. — Может, надо кричать громче, чем нужно в сценарии. Или специально ломать логику персонажа, чтобы зрители это запомнили. Пока сам не понимаю, все говорят, что я слишком сильно переигрываю. А мне кажется, что это все вокруг недоигрывают.