По дорогам ездили военные грузовики, переполненные солдатами с автоматами, и в то же время сомнительного вида личности в белых костюмах обменивались чемоданами в подворотнях. Мартин снимал город на ходу, и многое из увиденного нами попало на пленку, став компроматом целой эпохи.

А еще Майами был просто огромным. Весь месяц мы ездили по относительно небольшим городам, но Майами был таким же здоровенным, как и Нью-Йорк. Он делился на кучу районов, к нему прилегали города-спутники, и между ними границы были весьма размыты — складывалось ощущение, что это просто один гигантский мегаполис.

Клуб, в который мы ехали, находился на побережье в районе Коконат-Гров. Чтобы попасть сюда, я заехал в живую арку из сплетенных ветвей.

У обочин тянулись к солнцу странные деревья, типичные для Флориды. Позже я узнал, что это были баньяны. Они росли высоко вверх, их листья были бледно-зелеными, а ветви переплетались с ветвями баньянов на другой стороне дороги. Над асфальтом получился своеобразный навес. Он заслонял солнце, на нас падали прохладные тени, воздух ощущался свежее.

Среди веток я заметил пестрых птиц, похожих на помесь воробья с попугаем. Возможно, это попугаи и были.

Дорога вновь привела нас к побережью, и я увидел стаю фламинго, летящую над лазурной водой. По волнам скакали гидроциклы.

Коконат-Гров был куда благополучнее других частей города. По улицам водители ездили спокойнее, а на тротуарах колесили скейтеры. Я чуть не врезался в машину спереди, заглядевшись на девушку в голубой маечке на роликах.

Клуб «27 Бёрдс» находился по соседству с премиальными, роскошными заведениями, но сам он выглядел скромно. Музыканты припарковали свой фургон на пустой стоянке, я оставил машину рядом, и всей толпой мы зашли в клуб с черного хода, потому что парадный был еще закрыт. Внутри нас встретил владелец.

— Ричард Шелтер, — представился он. Ричард выглядел как типичный нью-йоркский панк, отличался от них он разве что кожанкой с обрезанными рукавами. Видимо, укоротил куртку, чтобы не сгореть заживо в майамском климате. — Приятно видеть группу аж из Нью-Йорка. Я сам оттуда. Живу тут уже два года, управляю этим замечательным клубом.

— Приятно познакомиться, мистер Шелтер, — сказала Роза от лица всей группы, выступив вперед.

— Просто Ричард. Эти формальности ни к чему. Скажу сразу: все наши уговоры остаются в силе. Сегодня вечером будете выступать сразу после первой группы. Будут играть местные парни, Чарли Пикетт и его «The Eggs».

— А снимать можно будет? — спросил Мартин.

— Что, прости? Не понял.

— Мы снимаем кино про наших музыкантов.

— А, клип, что ли? Да без проблем. Снимайте. С вас сто баксов мне вот сюда, — он хлопнул по карману джинс.

— Это не клип, это полнометражное кино, — ответил Мартин.

— Да без разницы, сто баксов, и снимайте, что хотите. Главное, помните, у нас тут не Голливуд, давайте обойдемся без драк, взрывов и прочей крови. Просто снимайте музыкантов.

Вечером в клубе собралась куча людей всех возрастов и цветов. Первыми, как и оговаривалось, выступила другая группа. Чарли Пикетт оказался высоким блондином с длинными пушистыми волосами, игравшим типичный американский рок, который я много раз слышал на радио, но в своей немного андеграундной манере. Его белая рубашка быстро взмокла от пота и прилипла к коже, пел он хорошо, стоит признать. Девочки от него были просто в восторге.

«Слипстрим Эмоушен» готовились к концерту, перебирая инструменты в гримерке. Роза красилась дрожащими руками. Я зашел внутрь и нежно погладил ее плечо.

— Нервничаешь? Последнее выступление.

— После всех тех южных городов я, честно говоря, боюсь, что я не в форме. Там нас с грязью смешали.

— Ну, последний концерт был не настолько плохим.

— Да, но все равно это было не так, как на севере. Послушай, кто сейчас играет. Это что, хард-рок? Или вообще рокабилли? Джош, рокабилли — это музыка из пятидесятых. Они тут застряли в прошлом, про синтезаторы даже не слышали, наверное.

— Малышка, поверь мне, Майами — это город, который рожден для твоей музыки. Местные просто обожают новую волну, просто они еще не в курсе.

— Тебе-то что об этом знать, Джош? — сказав это, она оторвалась от своего отражения и посмотрела на меня. В пальцах она сжимала щеточку с краской для ресниц.

— Я из будущего. Майами станет символом той музыки, которую ты несешь в этот мир.

Она улыбнулась.

— Очень правдоподобно, милый, — она стукнула пальцем по своей щеке, дав мне знак, и я поцеловал ее. — Ладно уж, поверю тебе. Мне стало легче.

Концерт и правда прошел замечательно. Люди, едва ли слышавшие синт-рок прежде, встретили музыку Розы неоднозначно. Но уже к третьей песне публика поняла, какие эмоции до них пытаются донести. Ритм ледяных сэмплов, риффов электрогитар и поэтических строчек разнеслись по залу, как чрезвычайно заразная болезнь. Люди начали танцевать, прыгать и визжать от удовольствия и драйва — и это несмотря на то, что музыка «Слипстрима» звучала сегодня как никогда трагично.

Мартин снимал музыкантов, увлеченных своей работой. Нежно сиял неон в стеклянных трубках на стенах. Люди отрывались, качали головами, парочки страстно целовались, а в баре рекой лилось пиво.

Мой герой, Дуглас, в этот раз остался без работы. С перевязанной рукой, пластырями на лице и царапинами (грим снова наложила Роза), он смотрел на людей, а затем на свою любимую. Сара изредка отрывалась от слушателей и с улыбкой смотрела на него, продолжая при этом петь. Дуглас улыбнулся ей в ответ, и на этом последний эпизод нашего фильма закончился.

После концерта владелец зашел в гримерку «Слипстрима» и попросил их задержаться в городе, провести еще несколько концертов — само собой, не бесплатно, поэтому они сразу же согласились.

В этот раз Роза села в мою машину, Мартину пришлось пересесть назад к Крису. Мы ехали вдоль побережья к отелю, который нам порекомендовали в клубе, и обсуждали прошедшие съемки. Вспомнили все те города, что нам удалось посетить, и сцены, которые там получились.

Когда мы доехали до Малой Гаваны, сняли номера и уже собирались разойтись, Мартин предложил пойти всем нам в какой-нибудь клуб и отметить завершение съемок «Турне».

— Монтаж пойдет легче, если мы, скажем так, официально закроем наши съемки, — объяснил он.

— Интересное суеверие, — сказал ему Кристофер.

— Что тут сказать? Я творческий человек, — Мартин пожал плечами.

Мы оставили вещи, помылись и поехали в ресторан с видом на ночной океан. Нам принесли меню, я полистал его и удивился разнообразию — местная еда сильно отличалась от того, что я видел в других американских городах. На кухню здесь сильно повлияли традиции Южной Америки и Карибских островов. Тут были кубинские сэндвичи, тушеные цыплята с рисом, жареные бананы, крабы и креветки, фрукты, хлеб со специями и очень много самой разной рыбы. Я заказал сендвич с рыбой и жареные бананы, а к ним — мохито, тоже плод кубинской культуры, который я прежде нигде в США не встречал.

Мы замечательно провели время. Мартин оказался прав: этот слегка торжественный вечер помог мне понять, что продакшен «Турне» подошел к концу. Мы работали над этим фильмом больше месяца, съемки стали привычными, и мне требовалось поставить какую-то символическую точку. Ей стал последний глоток мохито под всеобщий радостный смех от шутки Джорджа. Я не смеялся, потому что вспомнил Сида — возможно, если бы не я, группа сейчас бы смеялась над его шуткой. С другой стороны, если бы не я, никакой группы вообще бы не было.

— Эй, здоровяк, ты какой-то хмурый, — заметила Роза и положила свою ладонь на мою. — Ты в порядке?

— Просто задумался. Я не могу поверить, что мы сделали этот фильм, наконец.

— И я не могу в это поверить! — навеселе сказал Мартин. — Вот черт, я надеюсь, нам не придется ездить на досъемки! У нас целая куча самых разных локаций, это будет ужаснейший геморрой. Из-за этого наш бюджет разбухнет до неприличия.