Но, прежде чем до него это дойдёт, суровой реальности обычно приходится как следует врезать по его толстой башке.

Я опускаю винтовку и одновременно поднимаю укоризненный палец, точь-в-точь как когда-то делала моя мама.

— Даже не пытайся просто замять всё, что произошло за последние несколько дней, я… — обрываю себя, стиснув зубы.

Не-а. Нет смысла так заводиться. Я спокоен. Ветерок над кукурузным полем.

Сегодня вечером я вернусь в Бристлбрук и помогу Иден освоиться. Не имеет значения, что Дом, похоже, из кожи вон лезет, лишь бы держать нас подальше друг от друга. Не имеет значения, что он ведёт себя с ней грубо, злобно и мелочно и совершенно не хочет даже задуматься о том, что она могла бы значить для нас.

Это. Не. Имеет. Значения.

Вообще.

Я резко разворачиваюсь и иду вперёд через подлесок.

Дом вздыхает. Вздыхает так, будто это я тут проблема.

— Слово называется «злой», Бо. Повтори за мной: «Я. Злой». Мир от этого не рухнет.

— Может, просто сосредоточимся на том, чтобы замести следы? Я не против тишины. Очень даже не против, — пригнувшись под низкой веткой, я вглядываюсь в зелень.

Дом идёт следом, прикрывая мне спину.

— Нет? Тогда попробуем что-нибудь попроще. Например: «Ой, Дом, я вот-вот тебе ебало перекрою̀», — передразнивает он меня с самым отвратительным акцентом, который я слышал в жизни. — «Господи боже, да я за всю свою жизнь ещё ни разу так не бесился».

— Я так не разговариваю. Я никогда так не разговаривал, — останавливаюсь и ошарашенно смотрю на него.

Дом закатывает глаза, а потом продолжает тем же преувеличенным протяжным говорком:

— «Ну здрасьте, мисс Иден. А вы румяная, как спелый персик. Давайте-ка отведём вас на ферму, и ещё до конца этой ночи я сделаю так, что вы будете босая и беременная».

При упоминании Иден я снова стискиваю зубы.

— Вообще-то «румяная, как выпечка», и ты ни капельки не смешной.

Дом ничего не отвечает, только бросает на меня сухой взгляд искоса, и я добавляю:

— Я не злюсь.

— Ну да, — бормочет он себе под нос, затем останавливается. Приседает, чтобы изучить землю. Стирая ладонью отпечаток ботинка в грязи, он поджимает губы.

Беспокойство вытесняет моё раздражение.

— Они не выследили нас, Дом. Мы бы уже их увидели. Или хотя бы какие-нибудь их следы.

Он поднимается и продолжает идти, тщательно следя за тем, чтобы не оставлять следов, но его пальцы сжимаются в кулак. Я иду следом, пока не оказываюсь рядом, как и последние четыре часа. Как и половину своей жизни. Мы снова находим привычный ритм, шагая в ногу, словно старая супружеская пара — только без секса между мужиками.

И без умения разговаривать друг с другом.

Наконец мрачная линия его губ подрагивает.

— Это было неосторожно. Мы должны были понять, что остались выжившие — Иден ведь сказала нам, сколько их было, а я повёл нас прямиком обратно в Бристлбрук. Даже не попытался замести следы, — резко выдыхает он. — Нам просто повезло, что они за нами не пошли.

Дом резко, сердито качает головой, и я почти воочию вижу, как он мысленно занимается самобичеванием. Таким он был ещё со времён военной школы. Он предпочитал заранее начать грызть себя за свои так называемые провалы, пока его отец, полковник Слэйд — легендарный командир 75-го полка рейнджеров, настолько устрашающий, что рядом с ним можно обоссаться от страха, — не успеет высказать своё неодобрение. Я почти уверен, что Дом не столько родился, сколько был вырезан из «Справочника рейнджера», а затем одной только силой воли полковника обрёл плоть.

А в справочнике ошибок не бывает.

— Не думаешь, что возможных отставших могло отпугнуть то, что там лежит огромная куча трупов их дружков? — спрашиваю я.

— Возможно, — тёмные брови Дома опускаются.

— Там было трое из нас. Не только ты. Мы все облажались, — говорю, хотя знаю, что это бесполезно. Для Дома ответственность за всё лежит на нём.

Он издаёт неопределённый звук, а его плечи рядом со мной по-прежнему напряжены, словно валуны. Мы осторожно пробираемся через лес, возвращаясь к той самой поляне смерти. Продвигаемся медленно — приходится останавливаться и уничтожать каждый след нашего прохода двухдневной давности. Тут Дом, по крайней мере, прав: мы не хотим, чтобы выжившие охотники выследили нас и добрались до Бристлбрука.

Через тридцать минут он до сих пор продолжает мысленно пинать себя под зад, и это помогает мне подавить собственную колючую обиду. Успокаивать чужой гнев у меня всегда получалось лучше, чем разжигать его.

— Мы неплохо продвигаемся, — снова пробую я. — Если так пойдёт и дальше, к ужину уже будем дома.

Дом резко поворачивает ко мне голову.

— Мы идём в город, а потом вернёмся домой через пещеры, — он фыркает и качает головой, продолжая идти. — Я не собираюсь сводить на нет полдня работы только ради того, чтобы ты мог строить глазки новенькой.

Я хватаю его за плечо и дёргаю, разворачивая к себе, прежде чем вообще успеваю осознать этот порыв. Дом переводит взгляд на мою руку у себя на плече, затем смотрит на меня, любопытно склонив голову. Его это забавляет.

— На это уйдут дни, — выдавливаю я сквозь зубы.

— Три, скорее всего. Может, четыре, — Дом снимает мою руку со своего плеча и пожимает плечами. — Но это ведь не проблема, правда? Ты же не злишься, в конце концов.

Он ухмыляется, а я так сильно прижимаю язык к зубам, что, кажется, могу один из них выдавить. Дни. Иден пугливая. Через несколько дней она уже может уйти.

Ветер закручивается вокруг нас, словно пытается остудить пока мы окончательно не вскипели.

— Я в порядке, — автоматически отвечаю я, но слова звучат натянуто… и оставляют во рту лёгкий привкус кислоты. Мама бы вымыла мне рот с мылом за такую наглую ложь.

— В порядке? — проводит Дом рукой по лицу.

— В полном, — натянуто заверяю его.

— Ну да. Слышно же.

Мы несколько мгновений смотрим друг на друга, а я изо всех сил стараюсь сдержать слова, рвущиеся с губ. Дом снова вздыхает, затем поворачивается, словно собираясь идти дальше, и тут меня наконец прорывает:

— Слушай, просто мне кажется чертовски забавным, как…

— Ну вот, началось, — запрокидывает Дом голову.

— Как, — продолжаю, игнорируя его, — тебе удалось найти причину вытащить нас обоих из Бристлбрука в ту же секунду, как она туда прибыла. Потому что лично я собирался посмотреть, как выглядит наша хорошенькая новая гостья, запутавшись в простынях. Помочь ей освоиться. Приготовить завтрак. Ну, знаешь, действительно дать ей почувствовать себя желанной гостьей, вместо того чтобы сбросить её на остальных и съебать.

— Может, ты ещё и задницу ей подтирать собирался?

Я стискиваю зубы. Вчера вечером я даже не успел её увидеть до того, как она ускользнула спать, — а мне больше всего на свете хотелось забраться к ней в постель. Вместо этого он вытащил меня сюда на рассвете, будто не может вынести самого факта, что находится с ней под одной крышей.

Закидываю оружие на плечо, пока меня не потянуло применить его против него.

— Ты не имел права тащить меня сюда на какую-то бесполезную прогулку только потому, что не можешь вынести, что от неё у тебя приятно покалывает в самых счастливых местах.

Дом бросает на меня предупреждающий взгляд.

— Даже не начинай эту хрень, Бо. Мне нужно, чтобы ты думал о деле, так что вытащи голову из задницы. У нас есть проблемы поважнее какой-то девчонки. Иди на запад, поляна была в той стороне.

Он разворачивается и решительно идёт прочь, а я прибавляю шаг, чтобы идти рядом. Мы не станем избегать этого разговора, как избегаем всех остальных. Уже давно пора разобраться с нашим дерьмом.

— Ты специально держишь меня подальше от Иден, так что, пожалуй, можно смело сказать, что это ты всё начал, — огрызаюсь я. — Со мной ей спокойнее всего. Утащить меня отсюда ещё до того, как она успела освоиться, было мудацким поступком.