— Я не значим? — модулированный голос IronScissors срывается от возмущения. — Мальчик, я один из богатейших людей в этой стране!
— И то, как ты им стал, лишь подтверждает мои слова. А теперь, как насчет того, чтобы извиниться перед Хейли за все, через что ты ее провел? За то, что ты заставлял ее делать в прямом эфире перед камерой, за угрозы ее матери, за то, что ты вообще, блядь, дышишь в ее присутствии?
Моя мать. Отчаяние за ее безопасность сдавливает горло еще сильнее, и так как говорить невозможно, я тянусь вперед, словно пытаясь схватить IronScissors. Кажется, Присту не нужно, чтобы я произносила это вслух — он и так точно знает, чего я хочу.
— Первое, что ты сделаешь — возьмешь этот телефон и прикажешь своим людям отпустить Ирму Сент-Патрик.
IronScissors колеблется, пытаясь выторговать преимущество. — А что мне с этого будет?
Прист улыбается с пугающим терпением. — Твоя жизнь.
IronScissors разражается принужденным смехом, но тут же свистит плеть Приста. Она движется так быстро, что я не успеваю заметить сам удар. Я осознаю, что он достиг цели, только когда вижу, как маска, рубашка и часть штанины IronScissors опадают на пол. Плеть срезала их с него чисто, как бритва.
— Следующий удар будет болезненным.
Мужчина качается, будто не понимая, что его поразило, но когда Прист отводит плеть в сторону, словно палач, готовый нанести новый удар, тот начинает лихорадочно шарить по карманам в поисках телефона.
— Ее освобождение должно транслироваться в прямом эфире, — требует Прист, отчего IronScissors снова переминается с ноги на ногу, явно не желая этого делать. Но он все равно проводит пальцем по экрану, и его руки дрожат, когда он открывает прямую трансляцию.
В тот момент, когда изображение становится четким, у меня подкатывает к горлу. Моя мать сидит в центре тускло освещенного склада, привязанная к стулу; ее запястья покраснели от пут, дизайнерское платье измято, но цело. Позади нее высится мужчина, и верхний свет бликует на сверкающей стали ножниц в его руке. Он наклоняет их, лезвия со щелчком смыкаются и размыкаются, замирая прямо над ее ухоженными пальцами, будто он смакует момент.
— Как раз вовремя, — приветствует он, и его голос сочится издевкой. — Какой выберем, босс?
— Отпусти ее, — выдавливает IronScissors.
Следует пауза, затем неохотный кивок мужчины на экране. Ножницы опускаются, и появляется другая фигура, перерезая веревки на запястьях и лодыжках моей матери. Как только она оказывается на свободе, она срывает кляп со рта, выплевывая поток яростных проклятий и пошатывается, когда встает на ноги. Двое мужчин тут же подхватывают ее под руки, ведя к дверям склада. Последнее, что я вижу перед тем, как трансляция прерывается — как она спотыкается на выходе из здания, потеряв одну туфлю, и ее щиколотки подгибаются.
— Дальше мои люди позаботятся о ней, — говорит Прист, и между нами воцаряется молчаливая уверенность. — Твоя мать в безопасности. А люди, которые ее похитили — нет.
— Но ты сказал...
— Ты сделал то, что нужно, — обрывает его Прист, — но мы еще не закончили. У нас все еще не решен вопрос с извинениями.
Спина IronScissors резко выпрямляется, будто он твердо решил больше не идти на уступки. — Я сделал достаточно из того, что ты просил. Как насчет того, чтобы ты...
Плеть Приста щелкает снова, и еще одна полоса его одежды разлетается в клочья, но на этот раз она оставляет за собой багровую полосу на коже, будто от хлесткой пощечины. IronScissors издает странный звук — не то вскрик, не то скулящий стон, искаженный модулятором. Его руки в перчатках бросаются к обожженным местам, и он съеживается.
— Ты не в том положении, чтобы вести переговоры, — напоминает ему Прист.
— Ты, блядь, сумасшедший! — визжит ублюдок. — Я же сказал, я не один. И это не только мои люди. У тебя есть враги. Ты не выйдешь отсюда живым, а уж тем более со своей шлюхой, если не отпустишь меня.
Но его слова ничуть не смущают Приста.
— Просто послушай, — говорит он, склонив голову набок. — Слышишь, как тихо стало снаружи?
Когда реальность начинает доходить до IronScissors, он бессильно прислоняется к стене.
— Мои люди уже перехватили твоих, — объявляет Прист. — Они очистили клуб и оцепили здание. И если ты рассчитывал на Роуэна Шеффилда, он тоже не придет тебе на помощь. Он решил, что ты ему бесполезен. Ты не можешь помочь ему устранить меня, поэтому он отправился искать союзников подороже, пока не растратил все ресурсы и не нанес удар слишком рано.
— А теперь, как насчет того, чтобы дать Хейли увидеть лицо, стоящее за всеми ее бедами? — продолжает Прист, снова читая мои мысли. Он взмахивает плетью с изящнейшим изгибом руки, срезая еще больше ткани с кожи. IronScissors кричит, потому что на этот раз удар рассекает плоть.
Уровень мастерства Приста просто запредельный, он меняет само представление о реальности.
— Проси у нее прощения.
— Твою мать, ты, извращенный ублюдок, просто прекрати, блядь!
Но Прист лишь наносит новый удар, срезая с него одежду и оставляя все более глубокие раны, с каждым взмахом сдирая с него маскировку. Я вижу это в тот миг, когда капюшон спадает, пока он пытается защититься от атак Приста, которые в клочья разрывают маску на его лице.
Бобби.
Тот самый, кого все считали вне подозрений, ведь именно он первым призвал Клирика на помощь. Или, по крайней мере, просил о вмешательстве Ордена. Он не мог навлечь это на себя, но, с другой стороны, он ведь и не был «первым» сталкером. Тот был моим творением. Бобби решил провернуть это уже после убийств, которые числятся в списке грехов Приста, но я создала видимость, будто настоящий преследователь появился в моей жизни гораздо раньше.
Бобби падает на колени, одежда висит на нем лохмотьями, кожа покраснела и покрыта порезами. В этот момент я слышу щелчок. Я резко поворачиваю голову к Присту и вижу, что в свободной руке он держит пистолет, направленный на Бобби.
— Если останешься на коленях — моли ее о прощении. Если нет — вставай, или я вышибу тебе мозги, — угрожает он голосом настолько спокойным, что это звучит безумно.
Сжав челюсти, Бобби смотрит на меня со всей ненавистью, которую еще способен собрать, используя ее как топливо, чтобы подняться на ноги.
Прист атакует еще яростнее. Удары дождем сыплются на него, кожаные ремни свистят в воздухе, хлопая по телу, пока кожа не лопается. Бобби вскрикивает.
— Пожалуйста, ради всего святого, остановись!
— Это не то, что я хочу услышать. — Спокойно. Холодно. Будто в происходящем нет ничего необычного, даже когда удар приходится Бобби по горлу, рассекая кожу так широко, что наружу выплескивается пугающее количество крови. Руки Бобби взлетают вверх, пытаясь остановить поток; его глаза расширены, в них плещется отчаяние — он явно уверен, что сейчас умрет. Он снова валится на колени, и на этот раз я уверена: даже страх перед пулей не заставит его подняться.
— Не волнуйся, — произносит Прист почти ласковым голосом. — Это тебя не убьет. Но следующий удар убьет, если ты не покаешься перед ней. Сейчас же.
Его удары настолько точны, и Бобби, кажется, наконец это понимает.
Он ползет ко мне на одной руке, другой зажимая рану на горле.
— Хейли, — хрипит он; модулятор слетел, потерянный в ходе жестокой порки. — Прости меня, Хейли. Клянусь богом, мне так жаль. Так жаль. — Он опускает голову, пытаясь подтянуться ближе.
— Достаточно, — предостерегает Прист, и это первый раз, когда в его тоне проскальзывает эмоция. Тревога. Напряжение.
Бобби замирает, но он уже достаточно близко, чтобы, когда он поднимает взгляд, мы оказались глаза в глаза. И когда он говорит, он почти кажется искренним.
— Прости за то, что я сделал с тобой в своем кабинете. Но поверь мне, я был сам не свой. Твое присутствие, оно просто... — Он всматривается в мое лицо, словно пытаясь что-то понять. — Оно творит с мужчинами странные вещи. Посмотри, что оно сделало с этим бедолагой. — Он едва заметно кивает в сторону Приста. — О его неподкупности ходят легенды. Посмотри на него сейчас. — Затем тяжелее, смертельно серьезно: — И попомни мои слова, Хейли. Ты еще не видела его самой уродливой стороны. Будет. Только. Хуже.
