Она кладет сложенную салфетку на барную стойку прямо у меня под носом. Спокойно, неприметно. Будто она либо привыкла к подобным вещам, либо она его человек. Одного взгляда в ее глаза достаточно, чтобы понять — второе. Она смотрит на меня тем же застывшим, хищным взглядом, который я видела у торговцев таблетками, скрывающихся в темных переулках вокруг таких клубов. Я все еще удерживаю ее взгляд, когда беру салфетку и с притворным спокойствием разворачиваю ее. Затем медленно опускаю глаза. Слово внутри напечатано и выглядит скорее как анонимная угроза, чем как личная записка.
«Кабинка 6».
Вот и все. Именно там меня будет ждать человек в длинном кожаном плаще с черным капюшоном. Тревога сжимает горло, заставляя мысли идти по спирали, но я отказываюсь давать повод для радости девице, которая все еще наблюдает за мной, как жаждущий крови вампир. Она ищет признаки ужаса. Я знаю, что у Адской Кошечки Хентая есть зрительницы, и все они подписываются по причинам, в которые большинство людей не поверило бы; возможно, она одна из них. Может, именно поэтому она здесь — посмотреть, как меня будут использовать и унижать в прямом эфире. В этом-то и штука с просмотром порно или полупорно в интернете — твои желания становятся все более и более больными.
Я заставляю себя улыбнуться.
— Спасибо, — сладко говорю я, прежде чем обхватить соломинку губами и допить остатки напитка. Затем я ставлю бокал, спрыгиваю с барного стула и подмигиваю ей.
Удовлетворение от того, как у нее отвисла челюсть перед тем, как я развернулась, делает мою улыбку искренней. Но триумф угасает с каждым шагом в сторону темных закоулков клуба. Шаги замедляются, когда я осознаю, что шестая кабинка, последняя в конце длинного коридора. Воздух здесь прохладнее, с привкусом застоявшегося дыма. В пульсирующих неоновых лампах трещит электричество, грозя в любую секунду погрузить все это место в полную тьму.
В разгар ночи немногие отваживаются заходить в эту зону, потому что она зарезервирована для мерзких закрытых кружков вроде того, что у Роуэна Шеффилда, где он заставляет девушек стоять на коленях и обслуживать столько членов, сколько возможно за десять минут, пока десятки парней делают ставки. Обычно это всего две или три девушки и больше двадцати парней. Я однажды была свидетельницей такого зрелища, и меня потом стошнило. Мне довелось увидеть, как эти парни кончали, и кончали они быстро, обрекая тех девушек принимать до пяти членов одновременно. Наблюдать за тем, как они давились, пока куча мужиков наматывала их волосы на кулаки и дрочила им на лица, было чистым блаженством для этих ублюдков.
Не такой ли план подготовил для меня IronScissors?
Я замираю перед шестой кабинкой, и к черту все. Мне следовало выпить еще один бокал. Я вся дрожу, и одна-единственная мысль доминирует в голове — убираться отсюда, просто бежать, просто уходить, даже не оглядываясь.
Но воспоминание о губах матери, растянутых вокруг кляпа, о размазанном макияже вокруг ее усталых, полных ужаса глаз, заставляет мое сердце болезненно сжиматься. Это чистая пытка. Я не могу заставить себя открыть дверь, но и уйти не могу.
И вот я стою здесь, глядя на нее. Черная краска облупилась, и, возможно, изнутри дверь тоже исцарапана. Прямо как в кабинке Роуэна в ту ночь — исцарапана когтями девушек, отчаянно пытавшихся выбраться из кошмарной ситуации. Те подонки вытрахали из них всю выпивку и наркотики, и к тому моменту, когда они закончили, девушки вернулись в ужасающую реальность.
Реальность, с которой мне предстоит столкнуться сейчас.
Пара хихикающих девчонок, спотыкающихся друг о друга и явно заблудившихся в поисках туалета, напоминают мне о том, как мало у меня на самом деле времени. Прист наверняка уже висит у меня на хвосте, и если это не сработает, IronScissors не сдержит свою часть сделки, и моя мама будет...
Я хватаюсь за дверную ручку, поворачиваю, толкаю и вхожу внутрь.
Густой воздух бьет в ноздри. Ощущение, будто входишь в очень натопленную комнату, вот только в ней не жарко. Это все то, что происходило здесь в прошлом. Эта кабинка — практически обитая бархатом камера, где бесчисленные девушки встретили свой конец, и я собираюсь стать следующей.
Я различаю его силуэт на фоне задней стены — человека в черном кожаном плаще. В этой одежде он кажется ниже, чем, вероятно, есть на самом деле, а на лицо нахлобучен капюшон, хотя в тусклом свете я бы все равно его не разглядела. Я уверена, что он принял все меры предосторожности, чтобы его личность нельзя было раскрыть.
— Закрой дверь, — командует он глубоким голосом, который трещит, как электричество.
Он использует голосовой модулятор.
— Не заставляй меня повторять.
Я делаю так, как сказано, потому что по его тону чувствуется: он только и ждет повода меня заставить.
Дверь захлопывается.
Я наедине с ним. Наедине с человеком, который убил охранников Бобби. Который оставил их детей сиротами, а жен — вдовами. Наедине с ним в тесном пространстве, где между нами нет ничего, кроме матраса, лежащего у его ног.
— Садись, — приказывает он.
Холодный пот выступает на ладонях. Я смотрю вниз, на это убожество. Красный свет падает на матрас, высвечивая пятна, похожие на засохшую сперму.
Мои губы кривятся, будто я съела что-то кислое, и этот ублюдок замечает это, потому что издает смешок.
— Они были изрядно потрепаны, когда выползали отсюда, — говорит он. — На четвереньках. Было довольно грязно. — Я слышу удовольствие в его голосе даже через модулятор. — Но не трать жалость на тех девчонок. Она тебе самой скоро очень понадобится.
Даже не видя его лица, я кожей чувствую его ухмылку и злорадство. Странное чувство поднимается из желудка — какая-то узнаваемость, от которой меня подташнивает. Постепенно до меня начинает доходить, кто он такой, и от этого становится только хуже.
— Если мне придется еще раз просить тебя сесть, я прикажу своим ребятам отрезать ей мизинец.
Я заметно вздрагиваю и начинаю двигаться; ноги кажутся свинцовыми.
— Должен признаться, я обижен, Кошечка, — говорит он, пока я обхожу мат, чтобы встать к нему лицом; этот бесплотный голос заставляет кожу покрываться мурашками. — То, что ты отдала свою невинность священнику, в то время как я тосковал по тебе годами...
— Я... — я сглатываю ком в горле, остановившись в нескольких футах от него. — Я тебя знаю?
Он смеется, и из-за модулятора это звучит особенно жутко.
— Разве сталкеры не всегда оказываются кем-то из ближайшего окружения своих жертв?
— Часто. Но не всегда.
— И то верно. — Он делает резкий шаг вперед, и я отступаю. Мои пятки упираются в матрас, и я плюхаюсь на него, приземляясь на задницу.
Он садится на корточки передо мной, приближая свое темное лицо, уверенный, что, как бы близко он ни подошел, его маскировка отточена до совершенства и я не смогу разглядеть черты.
— Мне потребовалось много времени, но я узнал твой секрет, Кошечка. — Он выдерживает паузу, давая мне прочувствовать этот тяжелый взгляд, и я клянусь, что сейчас покроюсь крапивницей от нервов. — Ты умна, это я признаю. Ты обвела вокруг пальца больших и опасных парней, даже своего любовника Приста. Но не волнуйся, сегодня ты узнаешь свое место. Я заткну твой рот так, что ты лишишься голоса, а твою щелку сурово накажу за то, что позволила красавчику помыкать тобой. Я буду смотреть, как ты принимаешь этот монструозный вибратор, одновременно посасывая член и яйца. Я продам тебя с аукциона тем извращенцам, которых ты любишь дразнить в сети, и заставлю их покрыть тебя своей спермой прямо здесь, на этом грязном матрасе.
Я тихо ругаюсь, отчего этот ублюдок лишь посмеивается.
— Но это не единственный способ, которым я уничтожу тебя сегодня, Адская Кошечка. К концу ночи ты будешь ползать на четвереньках, умоляя меня остановиться. — Он лезет в карман, достает телефон, открывает приложение и заносит большой палец в перчатке над символом микрофона.
— Ты отправишь своему ненаглядному голосовое сообщение и раскроешь свой секрет. Тот самый, который ты надеялась никогда ему не рассказывать. — Он наклоняется ближе, плащ шуршит, запах кожи становится резким. — Ты скажешь ему, кто был «самым первым» сталкером.
