Охранник вырывает руку из моей хватки, оставляя меня наедине с моей истерикой; я бросаюсь к другому, затем к третьему, задыхаясь от собственного отчаяния. Это кошмар. Никто меня не слушает, все ведут себя так, будто я пустое место. Обессилев, я смотрю на размазанную по полу кровь, и меня накрывает удушающая волна муки.

Здесь нет заградительных лент, нет обводок мелом на полу. Полиция и ноги не выставит в этом доме. Бобби не позволит ни одной государственной структуре совать нос в его дела, и теперь я вижу, как далеко он готов зайти, чтобы обеспечить это. Мне стоит сбежать и самой заявить на него, но тут я вижу Приста Уорда, идущего со стороны входа в мою сторону, и понимаю, что далеко мне не уйти.

Когда он приближается, я вспоминаю — словно сквозь сон — сильные руки, подхватившие меня с пола. Вспоминаю, как те же руки укрывали меня одеялом — нечеткое, смутное воспоминание. Должно быть, он сделал это после того, как обнаружил бойню.

Интересно, как он отреагировал на эту находку, потому что сейчас он выглядит невозмутимым. Боже, как кто-то настолько пленительный может быть настолько ненормальным?

Но его холодность не должна меня удивлять, учитывая, что смерть и насилие — это его ремесло. Чем ближе он подходит, тем острее я осознаю, в каком я беспорядке. Эти глаза с золотисто-зелеными крапинками, так похожие на рысьи, впиваются в меня, подмечая каждый мой изъян в грубом дневном свете. Меня утешает лишь то, что здесь никогда не бывает слишком светло из-за диких кустарников, окружающих дом, и плюща, ползущего по стенам и затеняющего окна.

Я ожидаю, что он скажет, что мне здесь не место, и уведет подальше от этого сокрытия улик, которым он руководит. Но он этого не делает. Вместо этого он протягивает руку, словно приглашая меня на жуткий танец на испачканном кровью полу. Я принимаю ее — прежде всего потому, что мне нужны ответы.

Мы идем по кровавым следам к двери, ведущей на служебную лестницу. Холл наполняет мертвая тишина, и в моем животе поселяется тревожное спокойствие. Зрелище крови, ее запах — все кажется сюрреалистичным, а может, я просто так пытаюсь справиться с шоком.

— Если хочешь знать правду о том, что здесь произошло, — начинает Прист хриплым голосом, который пробирает до костей, — она прямо за этой дверью, но берегись. То, что ты увидишь, будет преследовать тебя вечно, как болезнь, которая не убивает, но от которой нет лекарства. Помни: ты не обязана этого делать. Я всегда могу скормить тебе милую сказочку, которая тебя успокоит.

Не могу сказать, что у меня нет искушения. Все мое тело кричит о том, чтобы я вернулась в кровать, уснула и проснулась в мире, где этого не случалось. В этот момент мой разум принял бы любое правдоподобное отрицание. Но прошлой ночью из-за меня погибли люди, и это никак не приукрасить. Меньшее, что я могу сделать, — это честно взглянуть в глаза уродливой правде.

Собравшись с духом, я коротко киваю.

Прист все еще колеблется.

— Ты уверена?

Я отрываю взгляд от двери, скрывающей ужас, и смотрю на него.

Священнослужитель, но демонически прекрасен. Интересно, прикован ли взгляд Папы Римского к нему так же сильно, как мой сейчас? То, как он смотрит на меня сверху вниз, заставляет меня чувствовать себя раздетой, будто он может докопаться до моих самых грязных секретов. Словно что бы я ни скрывала от него, он рано или поздно это обнаружит.

Мне не удастся обмануть его так, как я обманывала теперь уже мертвых охранников Бобби, когда сбегала в клубы. Прист Уорд ограничит мою свободу эффективнее, чем кто-либо до него, и все это на благо Бобби. Но что-то подсказывает мне: именно благодаря ему я все еще дышу, в то время как все охранники, дежурившие прошлой ночью, мертвы.

— Я уверена.

Он по-прежнему не реагирует, что сбивает меня с толку, но тут до меня доходит.

Моя рука все еще в его руке.

Мы стоим, взявшись за руки, Клирик Уорд и я, и моя ладонь ужасно вспотела.

— Повторяю, — произносит он терпеливо, и его голос буквально вырезает слова в моем мозгу, — эти картины будут преследовать тебя вечно. Они изменят тебя.

На мгновение в его глазах промелькнуло сострадание, но исчезло в мгновение ока.

— Может, мне и нужно измениться, — бормочу я достаточно тихо, чтобы услышал только он. На его лице дергается мускул, но затем он переводит взгляд на дверь.

Он берется за ручку, и петли стонут, когда он ее открывает.

Приступ тошноты бьет мне в живот.

Мертвые охранники свалены в кучу, переплетаясь конечностями. Их челюсти застыли под неестественными углами, а глаза настолько пусты, что у меня стынет кровь. Я узнаю некоторые лица. Я знала этих людей, я разговаривала с ними, когда они еще были там, когда их личности еще оживляли эти туши.

Я сгибаюсь пополам от позывов рвоты, но Прист подхватывает меня, удерживая в вертикальном положении. Его запах кажется странно утешительным, и я утыкаюсь лицом ему в грудь, вдыхая его. Это успокаивает, усмиряя тошноту. Я лишь наполовину осознаю, что делаю, когда обхватываю его руками за талию, цепляясь за него как за спасительную соломинку. Я сдаюсь слезам, мои пальцы впиваются в его черную форму, пока он гладит меня по волосам.

Его прикосновения удивительно нежны. Это унимает мою беспорядочную, уродливую истерику, смягчая ее до тихих всхлипов, пока я прячу лицо у него на груди. Меня окутывает тепло, и я невольно задаюсь вопросом — неужели именно так ощущается «безопасность»? Мне трудно с чем-то сопоставить это чувство, ведь я никогда раньше не чувствовала себя защищенной, даже когда была маленькой и Бобби еще не начал меня лапать, но думаю, это оно и есть.

Шмыгая носом, я поднимаю взгляд на его лицо, пытаясь понять, что именно так на меня действует. Я позволяю своим глазам свободно скользить по его чертам. Вчера в клубе он казался идеальным, но, честно говоря, я списала это на свет, выпивку и на то, что была чертовски возбуждена. Но теперь, на трезвую голову, я вижу это отчетливо, то особенное, что в нем есть, и что выходит далеко за рамки его до смешного красивой внешности. Кажется, эти золотисто-зеленые глаза ведали самые гнилые грехи и прощали таких ужасных людей, как Бобби Сент-Патрик, за секунду до того, как перерезать им глотку. Исповедник, который выслушает без осуждения, и палач, который убьет без пощады, слитые воедино.

Бледный, едва заметный шрам рассекает его бровь, подчеркивая опасную грань его очарования. Мне хочется коснуться его, но, боясь выдать себя, я опускаю взгляд.

На его губы.

Клянусь, у этого мужчины самый располагающий к поцелуям рот, который я когда-либо видела. Мне стоит огромных усилий держать язык за зубами и не спросить, пробовал ли он когда-нибудь женские губы на вкус. Может быть, до того, как стал Клириком? До того, как принес обеты? От этой мысли меня пронзает укол ревности. Если это и было, я бы хотела оказаться той женщиной. Его губы выглядят как чертова конфета, и в моем сознании начинает вырисовываться их контур в стиле аниме. Интересно, знает ли он уже, что мне такое нравится.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как к лицу приливает жар. Не знаю, что ранит сильнее: смущение от того, что он знает о моих предпочтениях, или мысль о том, что он касался другой женщины.

— Все в порядке, — его голос звучит как шелк по обнаженной коже. — У тебя шок. На твоем месте так чувствовал бы себя каждый.

Он подает знак остальным мужчинам закрыть дверь на служебную лестницу.

— Нет, их нужно вынести, — протестую я, и мой голос звучит как призрачное эхо. Прист обнимает меня за плечи, притягивая к своему теплу и уводя прочь. — Пожалуйста, они не могут просто оставить их там, как выброшенные туши.

— Это и есть выброшенные туши, Хейли. Это все, что от них осталось. Тех людей, которых ты знала, там больше нет.

Он заводит меня в спальню и закрывает дверь. Даклинг прыгает с кровати на пуфик, а оттуда — прямо мне на руки. Я прижимаю теплый пушистый комочек к груди, стараясь не сдавливать ее слишком сильно. Уткнувшись лицом в ее белую шерстку, я в миллионный раз благодарю Бога за то, что он послал ее мне.