Снова сзади послышались шаги — другие, более грузные. Потом еще шаги — более частые.

К спасшимся беглецам подошел человек в камуфляже и балаклаве, ствол автомата он переводил на каждого по очереди.

«Видать, не всех взрывной волной смыло, — подумал Максим, — но теперь-то какая разница?»

Выжившие обступили спасшихся пленников. Максим почувствовал, что сейчас как никогда прежде хочет жить. Но страха перед врагами у него не было. Он словно чувствовал, что выживет в любом случае, даже если его подстрелят. Чувствовал, будто что-то извне, свыше, хранит его. Он не мог это объяснить и сформулировать, но почему-то искренне верил, что уж он-то и теперь-то точно не может просто взять и подохнуть здесь. После всего, что пережил и увидел. Возможно, каждый человек так про себя думает. Но от пули это не спасает. Но все же…

— Ну, и что дальше? — спросил Максим голосом усталым, но уверенным, — все равно вашей базы больше нет. Ну, завалите вы нас, а потом…

— Сначала завалим, а там посмотрим! — рявкнули сзади, и снова раздался щелчок.

— Отставить! — приказали тоже сзади, но откуда-то сбоку, — в лагерь их отведем.

— В какой еще лагерь? — спросил Максим.

— Лагерь томления, — ответила за них Алина, казалось, только что очнувшаяся.

— Молчать, сучка! — крикнул боец, стоявший спереди. Алина получила звонкую пощечину, — ты нас кинула, им помогала! С тебя отдельно спросим!

Сзади раздались смешки.

Перед пленниками встал еще один боец, тоже в маске. Подошел к Тане, схватил за подбородок.

— Не трогай ее! — крикнула Алина, — она…

Удар в живот заставил умолкнуть.

Максима ткнули стволом в спину. В который раз за утро.

— Больно же! — огрызнулся он и уже приготовился снова получить тычок в спину. Вместо этого его схватили за капюшон и саданули по ноге. Он опустился на колени и почувствовал, как ствол уперся в затылок.

Один из бойцов подошел, склонился над ним.

— Что ж ты такой неугомонный?

— Поэтому и жив ещё, — ответил Максим и сплюнул ему под ноги.

— Исправим, — заявил тот и посмотрел на подельника, — В расход его!

Перед глазами поплыло, как будто даже проступили слезы, внутри — холод, пустота и тоска. Миллион мыслей, но ни одна в памяти не всплывает.

Холод ствола, упертого в затылок, как волной смыл бесстрашие, охватившее после дерзкого побега. Все размышления о своей необъяснимой неуязвимости рассеялись в миг. Таких, как он — тысячи. И каждый считает себя хранимым судьбой. Но теперь, когда проделал такой путь, когда пережил всех врагов, разорил их гнездо и спасся, сдохнуть от рук жалких недобитков — самое обидное. Даже не обидное — тоскливое, скорее. Умолять о пощаде смысла нет — это он понимал. Вспомнить какую-нибудь молитву он тоже не мог. Даже кадры из жизни перед глазами пронестись не успевают.

— Погоди, не стреляй… — залепетал Максим, но договорить не успел.

Выстрел. Таня и Алина закричали.

Чуть ранее

— Да ни хрена мы не дождемся, — заявил Кирилл, разбирая автомат, — сколько уже ждём? Неделю? Больше? Надо за ними идти. За Владом тоже не сразу пошли — и где он теперь?

— Мы туда незаметно не проберемся, — возразил Спиридон, — тем более с собакой. Лучше я один пойду. Скажу, что сдаюсь, что это вы меня похитили, а я сбежал.

— Ты же сам говорил, что тебя казнят, — заметила Марта, — как изменника.

— Так я же не взаправду сдаваться пойду. Мне главное — внутрь попасть, а дальше я скроюсь. Найду ваших и выведу.

— Вот именно, что скроешься, — буркнул Кирилл, — Скроешься от нас. А нас им же и сдашь, чтобы тебя не расстреляли.

Кирилл, казалось, уже начавший доверять Спире, однажды заметил, как тот подошел к Мише, чтобы погладить, а пёс в ответ ощерился и гавкнул. Нос у пса топорщился, как перед дракой. После этого Кирилл твердо решил глаз с нового спутника не спускать. Спиридон такое отношение к себе почувствовал и решил с недосказанностью и подозрениями покончить. Подсел к Кириллу.

— Слушай, мы вроде как всё решили, — заговорил он вроде по-доброму, но напористо, — я разве давал повод мне не доверять?

— Если б давал, не сидел бы здесь, — ответил Кирилл, собравший автомат как раз к тому моменту, когда Спира к нему подошел.

Кирилл посмотрел на своего пса — Миша лежал рядом с рюкзаком хозяина. Когда Спиридон подошел, пёс приподнял голову, но через секунду зевнул и снова улегся.

Спиридон понял, что с Кириллом спорить пока смысла нет. Он действительно должен, что называется, доказать лояльность. То, что он ни разу не попытался ночью зарезать Кирилла и сбежать, еще ни о чем не говорит. Нужно помочь своим новым спутникам. Ведь они — единственные, кому теперь остается доверять. И именно с ними можно сбежать на материк. В одиночку этого никак не сделать. Спиридон отошел от Кирилла, уткнулся в свой блокнот. Когда он нервничал или хотел сосредоточиться, он просто прикладывал карандаш к бумаге и начинал чертить не глядя — пускал руку, а вместе с рукой и мысли, в свободный полет. У него когда-то тоже была собака, овчарка Дружок, — ее подарили родители незадолго до катастрофы. За несколько месяцев Спира с четвероногим напарником сдружился крепче, чем со всеми сверстниками во дворе.

Когда всё началось, он вместе со многими местными спасся на острове. Он был одним из немногих, кому удалось взять с собой питомца. Собак с собой брать запрещали, а Спиридон своего щенка спрятал в большом рюкзаке и молился, чтобы тот в дороге не издал ни звука.

Потом уже, на берегу, он выпустил своего питомца. Ну, нарушил он правила, взял собаку. Но добрался же и никому не помешал — не отнимать же теперь щенка у ребенка. Но в первую же зиму собака пропала без вести. В одиночку искать ее ребенок не мог, а помогать ему никто собирался — самим бы прокормиться, а тут еще собака. Но все следующие девять лет он не терял надежды найти своего единственного друга. И нашел — прошлым летом. Когда он гулял на рассвете неподалеку от своего поселка, он услышал сзади шорох и тяжелое дыхание. Ружья у него не было, поэтому он заранее приготовился бежать. Но потом расслышал тоскливый скулёж. Он на всякий случай вынул из сапога нож и пошел на звук. Вскоре он разглядел в ночных сумерках полярного дня четвероногий силуэт. Потом от силуэта блеснуло — тусклый луч ночного солнца попал в маленький кулончик в виде косточки, висевший когда-то на ошейнике Дружка. Спиридон подбежал к собаке. Пробило на слезы радости — Дружок нашелся! Пришел, не забыл. Хозяин обнял пса, поцеловал в черный нос. Тут он заметил, что шерсть у Дружка стала намного светлее, чем была, когда он видел его в последний раз. Вдруг собака задрожала и забилась у него на руках, словно в судорогах. Спира не знал, что делать. Внезапно Дружок вырвался из его рук и зарычал.

«Ты чего? — прошептал хозяин, — это же я!»

Пёс отряхнулся и зарычал еще громче. Косточка бликовала на ошейнике.

«Фу! — приказал Спира, — Дружок, фу!»

Когда Дружок отряхнулся снова, Спиридон увидел, что шерсть у пса уже стала белой, а прежняя, серо-бежевая, клочьями, как пух, витала в воздухе. Глаза у пса светились ярко-красным. Спиридона прошиб ледяной пот, когда он наткнулся взглядом на два пустых красных огонька, в которые превратились некогда блестевшие от счастья преданные глаза любимой собаки. Белое чудовище с горящими красными огоньками вместо глаз бросилось на бывшего хозяина. Грудь его сжало тисками, слезы проступили на глазах. Но он с самим собой совладать сумел — два коротких, но мощных удара ножом облегчили участь несчастному животному. Тело убитого питомца он закапывать не стал — завернул в одеяло и сжег. За всю ночь, что он просидел у погребального костра, никто из соседей к нему не подошел. Каждый в его поселке был сам за себя.

— Эй, писатель, — окликнул его Кирилл, — там ведь у вас цивилизация? И свет, и тепло.