— Айлана, — пробормотала Марта и здохнула, — и она не мелкая.

— Короче, — завершал рассказ Влад, — олень до Безымянного меня добросил, а потом сани сломались. Дальше пришлось пешком. Потом выстрелы услышал, дальше вдоль берега шел. Потом ко мне Миша прибежал. Ну, мы вместе сюда и дошли. А есть я до сих пор не хочу.

— Ты что же, три дня ничего не ел? — спросил Серега.

— Точно, сработало, — ответила за Влада Алина.

Все замолчали, поглядели с испугом и уважением на Влада.

— Уходить надо, — напомнила Таня.

Сверху, с мыса, послышались голоса.

— Сюда идут, — сказал Влад, — все на борт.

Он взвалил на оба плеча по два рюкзака и еще повесил на шею три автомата, побежал к лодке. Но даже с таким грузом он бежал быстрее, чем любой из его друзей налегке.

Максим обдумывал рассказ Влада — как он играючи, за три дня, преодолел путь, которым до этого они все вместе шли неделями, чуть не погибнув несколько раз.

— Не стой! — окликнул его Кирилл, — отплываем уже!

— Ложись! — крикнул Влад. Подбежал к Максиму и повалил его на землю. В этот момент в воздухе громыхнуло, песок вздыбился в шаге от места, где только что стоял Максим. Влад мгновенно снял с шеи автомат и пустил очередь в темноту. Оттуда раздался приглушенный крик, и сверху к ногам беглецов скатилось двое тел в камуфляже. Беглецы спешно погрузились на борт. Максим и Таня прикрывали их отход.

Раздалось еще несколько выстрелов.

«Да сколько можно-то? — подумал Максим и поднялся, — дайте уйти спокойно!»

Вдруг сильно толкнуло в живот, резкий укол под солнечным сплетением — словно раскаленной спицей ткнули. Перехватило дыхание.

Снова толкнуло, еще один укол — чуть ниже.

В ушах свистнуло, потом как ватой забило, испарина, земля под ногами пошла ходуном, всё вокруг завертелось и потускнело. Потом — тишина…

Уродливый лес из железных штырей и арматурин горел во тьме. Ближе к эпицентру взрыва, оттуда, где раньше находилась оружейка, еще раздавались хлопки. Языки пламени отражались в лужах воды, смешанных с маслом и кровью. Повсюду валялись глыбы бетона и обломки искореженного металла, что были когда-то неприступной крепостью. Над догорающими руинами траурной вуалью раскинулось черное небо. С покосившихся бетонных блоков свисали оголенные провода. Концы их шипели и искрились, будто не желали мириться с тем, что гонять электричество больше некуда и незачем. Стоявший неподалеку от руин ангар, бывший когда-то ярко-синим, был теперь черно-бурым. Объект «Клевер-99» взлетел на воздух и сгорел, все его секреты были навеки похоронены в горе черных руин. Ледяной ветер со свистом бродил вокруг. Языки пламени метались из стороны в сторону, словно пытаясь укрыться от ветра, пока не доделают свое дело — не сожгут останки массивных построек дотла.

Чуть поодаль, у подножия черной горы руин, разверзся неглубокий кратер шириной метров двадцать. Тусклый свет огня, грызущего обломки железа неподалеку, едва освещал кратер. Лишь острый взор мог выцепить в растерзанной земле на дне кратера небольшой металлический ящик. Рядом с ним лежали длинные серебристые щипцы и пара склянок. Эти странные для здешнего пейзажа предметы были окружены горой разбитой техники — мониторов, аккумуляторов и прочего добра из прошлой жизни.

На небольшом металлическом ящике виднелся белый ярлык, на котором крупным шрифтом было напечатано: «Виктор, Лина»

В черном небе над руинами кружили белые совы.

Было темно и тихо. Ни звука, ни света. Ничто, нигде и никогда. Безграничное, бесформенное ничто. Ни начала, ни конца, ни верха, ни низа, ни тепла, ни холода, ни радости, ни печали, ни твердого, ни жидкого, ни времени, ни пространства. Ничего, что можно было бы описать или понять. Абсолютное небытие.

Вдруг в этой пустоте забрезжил свет. Мягкий, теплый свет, обволакивающий все вокруг, заполняющий эту пустоту. Этот свет не ослепляет и не обжигает. Он, скорее, напоминает ласковое теплое объятие, наполненное любовью и заботой. Лишь покой и тепло. Вокруг царит тишина, но тишина не мертвая, не холодная, а наполненная едва уловимой музыкой, что заполняет собой пустоту следом за мягким теплым светом. В объятиях этого света и под аккорды этой едва уловимой музыки чувствуешь гармонию и единение с чем-то бесконечным, неизмеримым.

Свет медленно угасает, уступая место мягкому, едва заметному свечению. Это свечение напоминает утреннюю зарю, когда первые лучи солнца робко проползают сквозь ночную тьму, освещая мир своим нежным прикосновением.

С каждым мгновением это свечение становится все более ярким, но остается таким же мягким и теплым. Оно переливается миллионом оттенков, подрагивает крошечными разноцветными искорками и, наконец, постепенно угасает. Последний проблеск, последняя искра — и снова темнота. Темнота и тишина. Пустота.

Пустоту заполнили запахи. Сначала затхлый, сырой, потом резкий, едкий. Запахи, эти невидимые нити, связывающие нас с миром. Темнота озарилась ярким светом. Резким, ослепляющим.

Появились звуки. Гулкие, тихие, прерывистые.

Потом навалилась тяжесть, ущипнула боль, кольнул страх.

Ослепляющая пустота начала рассыпаться на миллионы разноцветных осколков, каждый из который кружился в своем ритме. Постепенно эти осколки замедлялись, очертания их становились все более размытыми и таяли в темноте.

Тяжелые веки разомкнулись, и чернота исчезла в уютном свете лампы наверху…

Максим сидел в каюте с толстой тетрадью на коленях. Положил дневник на столик и задумался — хотелось просто сидеть и фантазировать о чем-нибудь. Но он решил не тратить время на безделье и вышел на палубу. Был сезон полярного дня — солнце не садилось круглые сутки. Такого он еще никогда не видел. Даже белые ночи в Петербурге его так не впечатлили. Он вышел на палубу, северный ветер врезался в лицо. Максим достал альбом с набросками, карандаш, и стал переносить красоту на бумагу.

Сбоку раздался голос — Максим не расслышал, что этот голос говорил, и продолжил работать карандашом по бумаге. Над ухом раздался крик: «Дорогу!»

Максим прижался к борту — мимо него прошел мужчина лет сорока, в униформе и с какой-то коробкой в руке. Прошел и скрылся за какой-то железной красной дверью. Максим не обращал внимания на время, а лишь рисовал в своей тетради. Достал флягу с черной кошкой, отхлебнул рома и вернулся в каюту. Зевнул и лег спать.

Неизвестно, сколько он проспал, но открыл глаза он у себя дома, на диване. Ему семнадцать, он только окончил школу и думает о будущем. Лучи летнего солнца пробиваются сквозь занавеску, щебетание птиц за окном наполняет душу и успокаивает. Пахнет озоном после дождя. Глобус на полке лоснится от падающих на него солнечных лучей. Уличный шум за окном нарастал — новый день в большом городе начался.

Вдруг зазвонил домофон. Максим потянулся и нехотя встал. Подошел к двери, снял трубку — тишина. Вдруг на том конце зашуршало. И снова тишина.

«Извращенцы», — подумал Максим и повесил трубку. Когда отходил от двери, поскользнулся и упал навзничь. Отключился.

Максим открыл глаза.

Он лежит на спине под холодным светом лампы на белоснежном потолке. Поднял голову — просторная белая комната, круглый столик, белый шкафчик, два белых кресла. Впереди справа большое панорамное окно до пола, закрытое белыми жалюзи. Не слышно ни звука. Пахнет приятно — ваниль и банан. Максим приподнялся — на животе у него лежал маленький прямоугольный предмет с кнопками.

Где он, где его близкие, сколько прошло времени, он понятия не имел. А еще Максим никогда не видел таких просторных и ухоженных больничных палат.

Чувствовал он себя нормально, только чуть давило в веках и в горле было сухо. Одет он был в белую пижаму, причем, очень странную — наощупь шелковую, тонкую, но при этом теплую, как шерсть. Максим потянулся и сел на кровати. Поймал себя на мысли, что почти не волнуется и не боится.