Мы неспешно продвигались вглубь тринадцатого сектора. Раньше мой маршрут ограничивался дорогой от дома до школы и обратно, причем все мысли были заняты либо выживанием на уроках, либо как не сдохнуть на вечерней тренировке Линберга. Я видел этот район мельком, как не имеющие значения размытые декорации. Но сейчас, когда спешить было некуда, я наконец-то начал замечать детали.

Чем дальше мы уходили от частных поместий, тем многолюднее становилось вокруг. Мимо нас проплывали дамы в пышных платьях, господа в строгих сюртуках с тростями и стайки беззаботно смеющейся молодежи. И чем дольше я наблюдал за этой толпой, тем отчетливее замечал одну странность.

Стоило нам приблизиться к очередной шумной компании разодетых школьников из других заведений или молодых аристократов, как их смех резко стихал. Они бросали на нас быстрые настороженные взгляды, замолкали и почти незаметно, но очень торопливо расступались, уступая нам широкую дорогу.

— Послушай, Ингрид, — не выдержал я, когда очередная тройка парней в дорогих камзолах шарахнулась от нас к витрине. — Чего они так шарахаются? У меня на лбу написано, что я ищу повод для драки?

Ингрид проследила за моим взглядом и тихо, но искренне рассмеялась.

— Дело вообще не в твоем лице, Акиро, — она изящным жестом указала сначала на свой медальон, а затем на мое плечо. — Посмотри на нас. На мне герб рода ди Яго, одной из старейших ветвей знати. А на твоем форменном пиджаке печать ученика Инквизиции. Для этой публики мы ходячая угроза. Инквизиторов здесь боятся до дрожи в коленках, а древнюю кровь уважают. Так что они просто демонстрируют свое нежелание с нами связываться.

Я задумчиво коснулся пальцами вышитой на ткани печати. Я носил этот пиджак уже не первый день, но только сейчас до конца осознал, как именно он работал на улицах. В трущобах, чтобы заставить толпу вот так расступиться, нужно было вытащить нож и показать готовность пустить первую кровь. А здесь этот кусок ткани с правильным рисунком делал ту же самую работу, только без лишнего шума.

Мы свернули на широкую аллею. Мой взгляд заскользил по бесконечным рядам серых каменных плит, идеально ровным тротуарам и высоким фасадам зданий.

— Еще одна вещь, — я обвел улицу рукой. — У дядьки Тихона и господина Линберга за забором целые сады, это я понимаю, частная территория. Но здесь, на такой огромной и богатой улице, ни одного дерева, ни клочка травы. В трущобах не то что чахлый сорняк сквозь камни пробьется, а целые деревья вырастают. А тут сплошной камень и стекло. Почему? Земли ведь полно.

— Свободной земли в Гадаре как раз нет, Акиро. Она стоит бешеных денег, — пояснила Ингрид, сбавляя шаг. — Пространство внутри города жестко ограничено. Каждый метр застроен так, чтобы приносить пользу или доход. Тратить эту дорогущую землю на общественные деревья никто не станет. Живая природа в Гадаре колоссальная роскошь и показатель высшего статуса. Или же принадлежит очень богатым торговым артелям для выращивания свежих фруктов или овощей, как например тот яблоневый сад, в котором нас с тобой гонял мой дед.

Она указала рукой в сторону центра города.

— Настоящие зеленые зоны, Сады Тишины, есть только в Нулевом секторе, и вход туда открыт только высшим чинам. А для всех остальных — камень, архитектура и подземные системы вентиляции. Ну или можно любоваться деревьями за высокими заборами частных поместий, если твой род достаточно богат, чтобы позволить себе кусок открытой земли.

Пока она это рассказывала, мое внимание привлекла сценка у небольшой открытой террасы неподалеку. Тучный господин покупал у торговца изящную трость. Господин достал из кошеля монету и бросил её на прилавок. Золотые монеты я уже видел. Но эта монета блеснула на солнце иначе, а в её самом центре ярко вспыхнула крошечная синяя искра.

Я машинально сделал шаг вперед.

— Это что сейчас было? — нахмурился я. — Золото? Со светящимся камнем внутри?

Ингрид проследила за моим взглядом и снисходительно покачала головой.

— Это микро-кристалл. Официальная валюта Гадара для крупных расчетов. Обычные золотые ты видел, но та монета, что бросил этот господин, номиналом в сто золотых.

— В сто? Одной монетой? — я опешил.

— Именно, — напарница сложила руки на груди, включив режим лектора. — Никто не будет таскать с собой тяжелые мешки с золотом для крупных покупок. Кристалл задает монете нужный номинал: десять, пятьдесят, сто или даже тысяча золотых. В него намертво вшита энергетическая подпись монетного двора, так что подделать её невозможно. А если попытаешься выковырять кристалл, монета просто разрушится.

Мой привыкший к постоянному выживанию ум мгновенно начал подсчеты. Один золотой — это сто серебряных. Серебряный — сто медных. Десять тысяч медных монет за один обычный золотой кругляш. А этот толстяк только что отдал монету номиналом в сотню раз больше. Миллион медяков. За кусок полированного дерева с набалдашником.

— К слову, — словно прочитав мои мысли, добавила Ингрид, хитро прищурившись, — после окончания нашей элитной школы нам предстоит поступление в Академию. Так вот, год обучения там стоит ровно одну такую монету, какую ты сейчас видел. Сто золотых. Можешь сам прикинуть, сколько наши семьи вкладывают в нас с тобой. И почему, например, наставник Линберг так злится, когда ты взрываешь тренировочные манекены.

Я сглотнул. Миллион медяков. В приюте за эту сумму можно было кормить всех детей до самой старости. Если бы мне раньше сказали, что моя жизнь и учеба стоят таких денег, я бы рассмеялся этому безумцу в лицо. Но сейчас, глядя на этот сытый мир, я начал осознавать истинный вес тех шестеренок, между которыми оказался.

— Ладно, — хрипло выдавил я. — Экскурсия засчитана. У вас тут всё очень дорого.

— То ли еще будет, — Ингрид довольно улыбнулась. — Пойдем. Самое время показать тебе, как местная знать привыкла обедать.

Мы остановились перед зданием, которое больше походило на усадьбу свихнувшегося на роскоши аристократа, чем на место, где люди просто набивают желудки.

Огромные, от пола до потолка, арочные окна с витражными вставками. За стеклом сияли многоярусные хрустальные люстры, отбрасывая теплые блики на белоснежные скатерти и богатую лепнину на стенах. Внутри суетились люди в одинаковых строгих костюмах, разнося на серебряных подносах что-то дымящееся и наверняка стоящее как целое сокровище.

— Нам сюда, — уверенно заявила Ингрид и толкнула тяжелую дубовую дверь с латунными ручками.

Я шагнул следом и тут же почувствовал себя, словно голым вышел на мороз. Мой внутренний инстинкт самосохранения взвыл благим матом. Пространство было огромным, светлым и абсолютно непригодным для обороны. Почти никаких глухих стен — сплошное стекло. Если кто-то бросит сюда боевое заклинание или алхимическую бомбу, вся эта витражная красота превратится в тысячу летящих ножей, которые искромсают посетителей в фарш. Столики стоят слишком плотно, маневрировать негде. Путей отхода, кроме главного входа и маячившей вдалеке двери на кухню, не видно. Идеальная ловушка.

На входе нас встретил худой как жердь высокий мужчина во фраке. Взгляд скользнул по моему лицу, на секунду задержался на моих потертых ботинках, и его нос брезгливо сморщился. Он уже открыл было рот, чтобы указать мне на дверь, но тут его глаза наткнулись на Ингрид и её герб ди Яго.

Снобизм мгновенно испарился. Мужчина согнулся в таком глубоком поклоне, что я испугался, как бы он не сломался пополам.

— Госпожа ди Яго. Какая честь. Прошу, ваш столик у окна.

Нас провели через зал. Я старался ступать мягко, чтобы не привлекать внимания, но всё равно чувствовал себя огромным грязным медведем, которого зачем-то пустили в посудную лавку. Мы сели за небольшой круглый стол, накрытый скатертью настолько белой, что на нее было страшно даже дышать, не то что ставить тарелки.

Худой мужик с поклоном протянул нам две увесистые папки в кожаном переплете и бесшумно испарился.