Щелкнул замок. Дверь душевой открылась, выпустив густое облако теплого пара. В раздевалку шагнул Акиро.

Разговоры оборвались мгновенно. Комната погрузилась в мертвую звенящую тишину.

Парни, которые еще утром снисходительно ухмылялись ему вслед, вдруг разом нашли очень важные дела. Волконский начал яростно шнуровать ботинки, низко опустив голову. Чистяков уставился в пол, делая вид, что ищет упавшую монету. Мещерский поспешно отвернулся к стене, натягивая чистую рубашку трясущимися руками.

Акиро не обратил на них никакого внимания. Он на ходу вытирал мокрые волосы полотенцем, подошел к своему шкафчику и молча оделся. Лишь когда ему пришлось снова накинуть на плечи тесный бордовый пиджак, на его лице промелькнула легкая гримаса раздражения. Он не произнес ни слова, забросил школьную сумку на плечо, скользнул по притихшим одноклассникам совершенно пустым, ничего не выражающим взглядом и вышел в коридор.

Только когда за ним плотно закрылась дверь, элита класса смогла наконец нормально выдохнуть. Школьная иерархия, строившаяся годами на титулах и золоте, только что дала глубокую непоправимую трещину.

Возвращение домой прошло почти в полном молчании. Мы с Ингрид шагали по вымощенным ровным камнем улицам, и каждый думал о своем. Я то и дело дергал проклятый воротник, мечтая только об одном, поскорее сорвать с себя удавку галстука и снять бордовый пиджак. Ингрид тоже была задумчивой, хотя в отличие от меня, в школьной форме она смотрелась так, будто в ней и родилась.

Как только за нами закрылась тяжелая входная дверь дома Тихона, я даже разуваться не стал нормально, а скинул туфли прямо на ходу, небрежно бросил сумку на полку и, перепрыгивая через ступеньку, рванул к себе в комнату на второй этаж.

Первым делом в угол полетел чертов галстук. Следом за ним, с едва сдерживаемым рычанием, я стянул жесткий бордовый пиджак, отшвырнув его на спинку стула. Накрахмаленная рубашка, казалось, прилипла к спине, но и от нее я избавился с таким остервенением, словно сдирал с себя чужую ядовитую чешую.

Я остался по пояс голым, жадно втягивая носом прохладный воздух комнаты. В груди гудело. Я быстро натянул привычные слегка потертые тренировочные штаны и свободную серую майку. Ткань мягко легла на кожу, нигде не тянуло, не жало, плечи наконец-то можно было развернуть на полную ширину.

Вот оно. Свобода.

Я закрыл глаза, ожидая, что сейчас то самое глухое мерзкое раздражение, которое копилось во мне с самого первого урока, наконец-то отпустит. Уйдет вместе с ненавистным школьным мундиром. Расплескается и исчезнет.

Но оно не ушло.

Внутри всё равно кипело. Тугая раскаленная добела пружина свернулась под ребрами и даже не думала разжиматься. Меня бесило всё. Слишком громкое тиканье часов на стене. Слишком яркий свет из окна. Собственное отражение в зеркале — взъерошенный парень с тяжелым взглядом, который почему-то злился на ровном месте. Дух по-прежнему молчал, забившись в свою астральную нору, так что свалить мое паршивое состояние на его фокусы не получалось.

— Да какого демона? — тихо процедил я, с силой потирая лицо ладонями.

Желудок вдруг напомнил о себе громким урчанием. Точно, я же с самого утра маковой росинки во рту не держал. Может дело в этом? Старая уличная привычка: голодный — значит злой. Поешь, и станешь добрее.

Я спустился на первый этаж и направился на кухню. Там как всегда вкусно пахло жареным мясом, чесноком и свежим хлебом. Бабушка Дарья, повязанная белоснежным фартуком, стояла у плиты, помешивая в большой чугунной сковороде.

— О, Акиро вернулся! — она обернулась и тут же расплылась в теплой по-настоящему домашней улыбке. — Ну как оно там, в этой вашей школе? Сильно мучили? Садись давай, сейчас кормить буду.

— Нормально. Жить можно, — буркнул я, плюхаясь на стул.

Дарья проворно метнула передо мной глубокую тарелку с горячим густым мясным рагу, поставила кружку с ягодным компотом и пододвинула корзинку с нарезанным хлебом.

Я схватил ложку и принялся есть. Быстро, резко, почти не жуя. Мясо было мягким, таяло во рту, не чета тем жестким жилистым кускам сомнительного происхождения, которые я когда-то жарил на костре в трущобах. Но сейчас мне казалось, что я жевал картон. Ложка со звонким раздражающим стуком билась о дно тарелки. Дзинь. Дзинь. Я глотал горячую еду, обжигая язык, но даже не замечал вкуса. В голове назойливо крутились надменные лица одноклассников, голос ледяной училки по истории, хрипящий на беговой дорожке Мещерский. Куча идиотов, которые играли в жизнь, пока на границах сектора земля пропитывалась кровью.

Я потянулся за куском хлеба, резко дернул рукой и случайно зацепил локтем кружку с компотом. Та угрожающе накренилась. Я успел перехватить ее у самой кромки стола, расплескав немного красной жидкости на чистую скатерть, и со стуком впечатал обратно.

— Тихо-тихо, солнышко, ты чего так торопишься? Никто ж твою еду не отберет, — мягко, но с явной тревогой в голосе произнесла Дарья.

Она вытерла руки о полотенце, подошла ближе и внимательно посмотрела на меня своими выцветшими, но очень цепкими глазами. От этих старых женщин, повидавших жизнь, вообще хрен что утаишь. Она опустила взгляд на мои руки. Я тоже посмотрел и понял, что сжимал черенок ложки так сильно, что костяшки пальцев побелели, а сам металл слегка погнулся.

Я поспешно разжал пальцы.

— А ну-ка, выкладывай, — она присела на соседний стул, сложив пухлые руки на коленях. — Кто тебя там обидел? Эти богатенькие снобы что-то ляпнули? Или учителя придираются? Ты мне скажи, я Марте передам, а она уж господину Тихону нашепчет. Живо им там всем хвосты накрутят.

Я тяжело вздохнул. Обидели? Меня? Да я бы половину этих мажоров в асфальт закатал одной левой, если бы мне дали волю.

— Никто меня не обидел, бабушка Дарья, — я постарался выдавить из себя успокаивающую улыбку, но судя по её лицу, вышло криво. — Просто… непривычно всё это. Школа, толпа чужого народа. И эта форма их. Не костюм, а орудие пыток. У меня от этого дурацкого воротника до сих пор шея горит. Бесит просто.

— Ох, ну это дело наживное, — она покачала головой, но тревога из её взгляда никуда не делась. — К костюмам, Акиро, привыкают. А вот злой ты какой-то пришел, колючий. Будто не из школы вернулся, а с дворовой драки. Точно ничего не случилось?

— Точно, — я решительно отодвинул тарелку. Аппетит пропал окончательно, оставив после себя лишь глухую тяжесть в животе. — Всё в порядке. Просто устал. Пойду к себе, почитаю что-нибудь, отдохну до тренировки. Спасибо за обед. Все было очень вкусно.

Я встал из-за стола, стараясь двигаться медленнее и спокойнее, чтобы не пугать старушку еще сильнее, и вышел из кухни.

Уже поднимаясь по деревянной лестнице, я почувствовал, как невидимые тиски снова сжали грудную клетку. Сказал, что всё в порядке. Наврал. Потому что нихрена не было в порядке. Я находился в безопасном доме, сытый, одетый в удобные вещи, мне ничто не угрожало. Но почему-то мне до одури хотелось выхватить меч и рубить, рубить, рубить что-то невидимое, пока эта чертова пружина внутри не лопнет.

Я завалился на кровать прямо поверх покрывала, закинул руки за голову и уставился в белый идеально ровный потолок.

В комнате было тихо. Слишком тихо. В трущобах такого не бывало: там всегда кто-то орал за стеной, лаяли бродячие псы, скрипели гнилые доски или капала вода. Здесь же тишина казалась искусственной, тяжелой, словно плотное одеяло, наброшенное на голову.

Надо было чем-то занять мозги, чтобы не накручивать себя дальше. Я нехотя сел, дотянулся до прикроватной тумбочки и взял увесистый том в кожаном переплете. Что-то из основ теории духовного эфира, что Линберг велел прочесть еще на прошлой неделе. Открыл книгу на середине, устроился поудобнее и уставился в текст.

«Энергетический контур носителя при взаимодействии с агрессивной средой астрала имеет свойство уплотняться, создавая буферную зону…»