На третьем круге для элиты класса началась форменная катастрофа.

Пухлый Чистяков, сын казначея, раскраснелся так, будто его ошпарили кипятком. Он дышал тяжело, с противным свистом, его щеки тряслись, а из-под волос градом катился пот. Михаил Мещерский и Дима Волконский, которые еще час назад задирали носы на истории, теперь держались за бока и еле переставляли ноги, с ненавистью глядя на беговую дорожку. Девчонки вообще скисли. Стелла, эта церковная бунтарка с вишневыми волосами, остановилась, картинно обмахиваясь рукой и жалуясь кому-то на сломанный ноготь и испорченную прическу. К четвертому кругу почти весь класс, за исключением пары ребят, просто брел пешком, хрипя и проклиная всё на свете. Для них эта «атлетика» была тяжелейшей каторгой.

Мы с Ингрид бежали рядом, замыкая пятый круг. Шаг в шаг. Дыхание абсолютно ровное. Я мельком глянул на подругу, на её лице не было ни капли пота, только легкий румянец. Она двигалась с грацией тренированного бойца, не делая ни одного лишнего движения.

Мы играючи обогнали пыхтящего Мещерского на целый круг. Я пробежал мимо, даже не сбив дыхания, а он проводил меня таким бешеным, полным унижения взглядом, будто я у него кошелек украл. В этот момент я окончательно осознал простую истину. Забери у них деньги, гербы и влиятельных папаш, раздень их догола и брось на улицу, и они не продержатся там и дня. Они просто слабое рыхлое мясо.

Когда бег закончился, Громов, скрестив руки на груди, с мрачным презрением оглядел валяющихся на траве и жадно глотающих воздух учеников.

— М-да. Жалкое зрелище, — констатировал он. — Вы не гвардейцы, вы мешки с песком. Ладно. К снарядам! Новенький, как там тебя… Акиро! К перекладине. Посмотрим, на что ты годишься.

Я легко оттолкнулся от земли, подошел к турнику и запрыгнул на высокую перекладину. Металл приятно холодил ладони.

— Выполняй подтягивания. Чисто, без рывков, — скомандовал Громов, достав секундомер.

Я подтянулся. Раз. Два. Десять. Мое тело, перестроенное духовной энергией и закаленное драками за жизнь, вообще не чувствовало напряжения. Двадцать. Тридцать раз. Я делал это технично, ровно, используя только силу спины и рук. Я мог бы сделать и пятьдесят, но решил, что для первого раза хватит.

Я разжал руки и мягко, на полусогнутые ноги, приземлился на крошку.

Обернувшись, я замер. Весь класс, включая девчонок, стоял и пялился на меня в абсолютно гробовом молчании. У Мещерского даже рот приоткрылся. Никто больше не ухмылялся, не шептался и не прятал насмешливые улыбки. Эти парни и девчонки, которые еще утром хотели надо мной поржать, сейчас смотрели на меня с откровенным шоком. Громов тоже молчал, задумчиво постукивая секундомером по ладони, и в его глазах читалось явное уважение.

Контраст между их слабыми тушками и моей формой оказался просто сокрушительным. И мне, черт возьми, это чертовски понравилось.

Урок атлетики подошел к концу, оставив после себя измотанные тела и растоптанное эго тунеядцев. Мужская раздевалка наполнилась тяжелым надрывным дыханием, запахом пота и влажного дерева. Большинство парней, еще утром кичившихся своими манерами и дорогими часами, сейчас еле держались на ногах. Они тяжело опускались на длинные деревянные скамьи, дрожащими пальцами пытаясь расшнуровать спортивную обувь.

Акиро вошел одним из первых. На его лице не было ни капли усталости, а дыхание оставалось ровным, будто он только что прогулялся по парку, а не пробежал пять кругов наравне с бывшим военным инструктором. Он молча, ни на кого не глядя, стянул через голову серую рубашку, подхватил с металлического крючка полотенце и скрылся за матовой стеклянной дверью душевой. Вода зашумела почти сразу.

Только тогда напряжение в раздевалке немного спало, и развязались языки.

Михаил Мещерский тяжело привалился спиной к холодной стене железного шкафчика. Его лицо, обычно бледное и надменное, сейчас шло некрасивыми красными пятнами. Он скомкал в руках влажную рубашку, безуспешно пытаясь отдышаться, и с ненавистью посмотрел на закрытую дверь душа.

— Нет, вы вообще это видели? — хрипло выдавил из себя Дмитрий Волконский, нарушая тишину. Он сидел, согнувшись пополам, уперев локти в колени. — Этот выскочка… Он же как машина. Тридцать подтягиваний! И хоть бы раз сбился. Вы видели лицо Громова? Инструктор на него смотрел так, будто слиток чистого золота в луже нашел.

— Дворовая шпана, — зло сплюнул Мещерский, хотя в его голосе уже не было прежней ледяной уверенности. Он попытался презрительно скривить губы, но вышло жалко. — Всю жизнь по улицам бегал да с собаками дрался. Вот и натренировался. Мускулы качать — ума не надо. Ничего особенного.

— Ничего особенного? Шпана? — внезапно подал голос пухлый Чистяков.

Сын казначея забился в самый дальний угол скамьи. Его обычная снисходительность, с которой он взирал на окружающих, испарилась без следа. Сейчас он выглядел откровенно напуганным.

— Миша, ты вообще его спину видел? — тихо спросил Чистяков, обводя парней круглыми глазами.

Все замолчали и повернулись к нему.

— Я стоял рядом, когда он рубашку снимал, — Чистяков нервно сглотнул, и его пухлые щеки слегка задрожали от воспоминания. — Парни, там живого места нет. Вообще. Вся спина, плечи, бока… Всё в шрамах. И это не от ножей в подворотне. Рваные, глубокие, жуткие рубцы, уходящие прямо под ребра. Мой отец иногда нанимает ветеранов пограничных застав для охраны налоговой казны, я видел, как они переодеваются. Так вот, у них таких следов полно. Это следы от когтей. Настоящих огромных когтей. Как будто его пытались разорвать пополам, а он почему-то выжил.

В раздевалке повисла тяжелая густая тишина, нарушаемая лишь глухим шумом воды из душевой. Церковный мажор, один из тех двоих, что сидел со Стеллой на задней парте, нервно поправил массивную золотую цепочку.

— Да ну, бред, — попытался отмахнуться он, хотя его глаза тревожно забегали. — Бродячие псы покусали, вот и всё. Какие когти? Мы в Гадаре живем, а не на фронтире.

— Собаки так не рвут, — покачал головой Волконский и воровато оглянулся на дверь. Он подался вперед, понижая голос до торопливого шепота, заставляя остальных придвинуться ближе. — Слушайте… Все же помнят про ту бойню на границе сектора месяц назад? Ну, когда твари прорвали заставы?

Остальные мрачно кивнули. Об этом трубил весь город, хоть инквизиторы и пытались всеми силами замять истинные масштабы катастрофы. Никто из этих детей не знал названий разоренных деревень или имен погибших командиров, это было ниже их достоинства и вне их интересов. Но то, что там полегла уйма народа и целые элитные отряды, было известно всем.

— Так вот, — продолжил Волконский, глаза которого лихорадочно блестели от осознания собственной осведомленности. — У меня старший брат в канцелярии тринадцатого сектора бумаги перебирает. Он вчера за ужином обмолвился про нашего нового коммодора. Брат сказал, что Илларион Тихон вроде как сам лично вытащил этого Акиро и девчонку Яго прямо из того пекла. Говорят, они были в самом эпицентре прорыва. Там, где сгинул бывший коммодор. А они выжили.

Слова повисли в воздухе. До ребят начало доходить. Одно дело — насмехаться над выскочкой, которому случайно повезло оказаться сыном влиятельного рыцаря. И совсем другое — задирать того, кто прошел через настоящую мясорубку с нечистью, где гибли даже бронированные гвардейцы.

Пазл в их головах стремительно складывался в пугающую картину. Странное поведение на уроках. Мертвая хватка на турнике. Взгляд, в котором не было ни капли уважения к их гербам. И эти чудовищные шрамы. Аристократы, привыкшие оценивать людей по длине родословной и толщине кошелька, внезапно столкнулись с совершенно иной системой координат. Системой, в которой их статус не значил ровным счетом ничего, а парень из ниоткуда являлся высшим безжалостным хищником.

Мещерский медленно, словно в трансе, отложил свою потную рубашку на скамью. Спесь слетела с него, как старая ненужная шелуха. Животный инстинкт, дремлющий даже в самых богатых и защищенных наследниках, сейчас бил во все колокола: этого парня лучше не трогать. Просто не стоять у него на пути. Себе дороже выйдет.