Следующие два месяца превращаются в отдельную, параллельную работу.

Днём я оперирую. Вечером, уложив Тёмку, сажусь за кухонный стол и собираю бумаги. Справка о доходах. Характеристика с работы – главврач подписывает её, не глядя мне в глаза, и я знаю почему.

Царёв для больницы ценнее меня, и все это понимают. Выписка из домовой книги. График дежурств с пометками, кто сидит с ребёнком, – мама, мама, мама, снова мама. Заключение детского психолога – мальчик очень привязан к матери, развит по возрасту, психологически благополучен.

Каждая бумажка, как кирпич в стене, которой я огораживаю сына.

Марк всё это время молчит. От него нет ни звонков, ни сообщений. Из больницы он выписался и ушёл на реабилитацию – это я знаю от коллег, которые вполголоса рассказывают мне новости. На все письма моего адвоката отвечает его столичный юрист, говорящий гладкими формулировками: “позиция стороны будет представлена в судебном заседании”.

– Не нравится мне это, – хмурится Аркадий Петрович. – Тишина перед процессом это либо белый флаг, либо засада. А люди с таким психотипом, как у вашего супруга, белых флагов не поднимают.

Я тоже так думаю, поэтому готовлюсь к засаде. Мой организм работает на пределе своих возможностей, я устала, я выжата до последней капли, как лимон.

За неделю до заседания я почти не сплю ночами. Вместо того, чтобы закрыть глаза и уснуть, я безостановочно прокручиваю в голове вопросы, которые мне могут задать, и свои ответы на них – спокойные, взвешенные, отрепетированные перед зеркалом в ванной.

“Да, у меня ночные дежурства, с ребёнком в это время находится моя мать”.

“Нет, я никогда не препятствовала общению отца с сыном и не собираюсь это делать в будущем”.

“Да, я настаиваю на определённом графике, потому что отец забрал ребёнка без моего ведома, и это закончилось больницей”.

Мама смотрит на мои сборы, поджав губы, и однажды не выдерживает.

– Дариночка, может, помиритесь всё-таки? Столько лет вместе, сын у вас…

– Нет, мама, – отвечаю ровно, хотя внутри всё горит и плавится. – Мы не помиримся.

Здание районного суда пахнет казёнными пылью, старыми бумагами и чужими бедами, въевшимися в штукатурку так, что никогда не выветрятся.

Мы с Аркадием Петровичем сидим на скамейке в коридоре, и я, не мигая, смотрю на носки своих туфель. За два месяца я выучила эту не начавшуюся войну наизусть, я знаю все их возможные ходы и все наши ответы… И всё равно сердце колотится где-то в горле, глухо и часто.

А потом в конце коридора раздаются шаги, и я поднимаю голову.

По коридору идёт Марк, и я не сразу его узнаю.

Он похудел так, что дорогой костюм висит на нём, как на вешалке. Виски, ещё полгода назад тёмные, тронула частая седина. Он идёт медленно, чуть скованно, а рядом с ним катится колобком его столичный юрист с двумя пухлыми папками.

Марк проходит мимо нашей скамейки.

На секунду его взгляд встречается с моим – и тут же уходит в сторону, в пол. В этом взгляде нет ни вызова, ни злости.

В нём вообще ничего нет. Пепелище…

– Так-так, – тихо бормочет Аркадий Петрович, провожая их глазами. – Интересно…

– Что интересного? – шепчу я, чувствуя, что что-то не так.

– Юрист его дёрганый какой-то, – щурится мой адвокат. – Заранее проигравший юрист, я таких за версту чую. Посмотрим, Дарина Ильинична, посмотрим…

***

– Встать, суд идёт!

Судья – немолодая женщина с усталым лицом – листает наше дело и, зачитывает вводное: истец, ответчик, расторжение брака, определение места жительства ребёнка и порядка общения…

Я сижу, неестественно выпрямив напряжённую спину, и жду. Сейчас поднимется столичный юрист, откроет свою пухлую папку, и начнётся: ночные дежурства, две ставки, психологическая нестабильность и ещё Бог весть что…

Нервы на пределе. Во рту сухо так, что губы прилипают к зубам. Поджилки трясутся, и я прикладываю немало усилий, чтобы мои переживания не отразились на моём лице.

– Позиция ответчика? – спрашивает судья, не поднимая глаз от бумаг.

Столичный юрист встаёт, одёргивает пиджак.

Сердце пропускает удар, лёгкие забывают, как дышать. В глазах внезапно темнеет, а я на секунду думаю – сейчас начнётся.

Но…

– Ваша честь, сторона ответчика исковые требования признаёт в полном объёме.

Тишина.

Ручка выпадает из пальцев Аркадия Петровича и катится по столу. Судья поднимает голову и снимает очки.

– В полном объёме? – переспрашивает судья с лёгким недоверием человека, который двадцать лет слушает, как люди делят детей. – Включая порядок общения, предложенный истцом и материальное содержание?

– Включая всё, ваша честь. Более того, ответчик просит утвердить размер алиментов выше заявленного истцом. Соответствующее заявление приобщено к материалам дела.

Судья переводит взгляд на Марка.

– Ответчик, встаньте. Вы понимаете содержание и последствия признания иска?

Марк медленно и тяжело поднимается, опираясь ладонью о край стола.

– Понимаю, ваша честь, – голос у него тихий, и я его не узнаю. – Прошу полностью удовлетворить все требования истца.

– Вы действуете добровольно? На вас не оказывалось давление?

– Добровольно, – говорит он. И, помолчав, добавляет зачем-то: – Это меньшее, что я могу сделать.

Судья какое-то время смотрит на него поверх очков – долгим взглядом человека, повидавшего в этих стенах всё, кроме этого.

– Хорошо. Суд удаляется для вынесения решения.

Я сижу и не понимаю, что происходит. Тело обмякло, как безвольная тряпичная кукла. Ноги налились тяжестью, в груди ноет…

Два месяца я строила оборону, просыпалась в четыре утра от одного и того же кошмара: чужие люди в мантиях отдают моего сына человеку с правильной фамилией. Я приготовилась к грязи и к самой настоящей бойне, но…

Никакой войны не произошло.

Противник вышел на поле, положил оружие на землю и встал с понуро опущенной головой.

Странно…

Вместо облегчения внутри у меня растёт странная, сосущая тревога. Так просто не может быть.

Марк Царёв – не из тех, кто просто так сдаётся. В семье Царёвых не разводятся… Он ведь сам мне сказал это, когда лежал в реанимации.

Что случилось, Марк? Что могло случиться такого, чтобы ты – ты! – признал всё в полном объёме и попросил назначить алименты больше, чем я просила?

Наш брак расторгают за одиннадцать минут.

Восемь лет, один сын, одна ипотека, три чемодана и несколько часов у операционного стола – всё это укладывается в одиннадцать минут и один удар печати.

– Решение может быть обжаловано в течение месяца… – доносится до меня голос судьи как сквозь толщу воды.

Обжаловано не будет. Это понятно по лицу столичного юриста, который собирает свои пухлые папки с видом человека, отсидевшего странное и, по сути, абсолютно бессмысленное заседание.

В коридоре Аркадий Петрович жмёт мне руку. Выглядит он несколько сконфуженно и, честно признаться, я вижу его таким впервые за всё время нашего сотрудничества.

– Поздравляю, Дарина Ильинична, хотя, скажу вам честно, за двадцать лет практики я такого не видел ни разу. Чтобы человек с такими возможностями всё отдал и ещё доплатил, – он качает головой и понижает голос. – Вы уж простите старика за цинизм, но на вашем месте я бы выяснил, что за этим стоит. Бесплатных чудес не бывает, особенно в таких вещах.

Он уходит, а я остаюсь стоять посреди коридора со свежим решением суда в руках.

Марка я догоняю уже на крыльце. Вернее, не догоняю – он сам стоит там, у колонны, будто ожидая меня. Он угрюмо смотрит на серый осенний сквер напротив, засунув руки в карманы висящего пальто.

– Зачем? – спрашиваю вместо приветствия. – Только честно, Марк. Что это было?

Он молчит так долго, что я успеваю рассмотреть его заострившийся профиль с новыми морщинами у рта.

Такой чужой и одновременно невыносимо знакомый.

– У меня одна просьба, Дарина, – наконец говорит он, не поворачивая головы. – Не запрещай мне видеть сына. Всё остальное ты решила правильно.